<< Главная страница

Густав Гасфорд. Старики и Бледный Блупер




* ГУСТАВ ГАСФОРД. СТАРИКИ *

Посвящается "Пенни" --
капралу Джону Пеннингтону.
Военный корреспондент.
1-я дивизия морской пехоты США.
Убит 9 июня 1968 г.


* * *
Прощальное слово солдату
* * *

Прощай же, солдат,
С тобой мы делили суровость походов,
Быстрые марши, житье на бивуаках,
Жаркие схватки, долгие маневры,
Резню кровавых битв, азарт, жестокие грубые забавы,
Милые смелым и гордым сердцам, вереницу дней, благодаря тебе и подобным тебе
Исполненных войной и воинским духом.
Прощай, дорогой товарищ,
Твое дело сделано, но я воинственнее тебя,
Вдвоем с моей задорной душой
Мы еще маршируем по неведомым дорогам, через вражеские засады,
Через множество поражений и схваток, зачастую сбитые с толку,
Все идем и идем, все воюем - на этих страницах
Ищем слова для битв потяжелее и пожесточе.
Уолт Уитмен, "Барабанный бой", 1871 г.

Перевод Б. Слуцкого


* * *
ДУХ ШТЫКА

* * *
Я думаю, Вьетнам заменил нам счастливые детские годы.
Майкл Герр, "Репортажи"
* * *



Морской пехоте нужно несколько хороших парней... [1]
Рекрут говорит, что его зовут Леонард Пратт.
Не задерживаясь надолго взглядом на тощем деревенском пацане, комендор-сержант [2] Герхайм незамедлительно перекрещивает его в Гомера Пайла. [3]
Это он, наверно, шутит так. Никому не смешно.
Рассвет. Зеленые морпехи. Трое младших инструкторов орут: "Становись! Становись! Не шевелиться! Не болтать!" Здания из красного кирпича. Ивы с ветвями, увешанными испанским бородатым мхом. Длинные нестройные шеренги потных типов гражданского вида, стоят навытяжку, каждый на отпечатках ботинок, которые желтой краской ровно оттиснуты на бетонной палубе [4].
Пэррис-Айленд, штат Южная Каролина [5], лагерь начальной подготовки рекрутов морской пехоты США, восьминедельный колледж по подготовке типа крутых и безбашенно смелых. Выстроен он среди болот на острове, ровно и соразмерно, но выглядит жутковато - как концлагерь, если б кто сподобился разместить его в дорогом спальном районе.
Комендор-сержант Герхайм сплевывает на палубу.
- Слушай сюда, быдло. Пора бы вам, гнидам, и начать походить на рекрутов корпуса морской пехоты США. И ни секундочки не думайте, что вы уже морпехи. Вы всего-то за синей парадкой зашли [6]. Или я не прав, девчонки? Сочувствую.
Маленький жилистый техасец в очках в роговой оправе, которого уже успели прозвать Ковбоем, произносит:
- Джон Уэйн, ты ли это? Я ли это? - Ковбой снимает перламутровый "стетсон" [7] и обмахивает вспотевшее лицо [8].
Смеюсь. Проиграв несколько лет в школьном драмкружке, я научился неплохо подражать голосам. Говорю в точности как Джон Уэйн:
- Что-то мне это кино не нравится.
Ковбой смеется. Выбивает "стетсон" о коленку.
Смеется и комендор-сержант Герхайм. Старший инструктор - мерзкое коренастое чудище в безукоризненном хаки. Целясь мне пальцем промеж глаз, говорит:
- К тебе обращаюсь. Вот-вот - к тебе. Рядовой Джокер [9]. Люблю таких. В гости забегай - сестрёнку трахнуть дам.
Скалится в ухмылке. И тут лицо его каменеет.
- Гондоныш этакий. Ты мой - от имени до жопы. И будешь ты не ржать, не хныкать, и учиться по разделениям. А научить я тебя научу.
Леонард Пратт расплывается в улыбке.
Сержант Герхайм упирается кулаками в бока.
- Если вы, девчонки, выдержите курс начальной подготовки до конца, то уйдете с моего острова как боевые единицы, служители и вестники смерти, вы будете молить господа, чтоб он даровал вам войну - гордые воины. Но пока тот день не наступил - все вы рыготина, гондоны и низшая форма жизни на земле. Вы даже не люди. Говешки вы амфибийные - целая куча.
Леонард хихикает.
- Рядовой Пайл полагает, что со мной реально весело. Он думает, что Пэррис-Айленд - штука посмешнее проникающего ранения в грудь.
Лицо деревенщины застывает с тем невинным выражением, какое происходит от вскармливания овсяной кашей.
- Вам, гнидам, будет тут не до веселья. От построений вы тащиться не будете, и самому себе елду мять - удовольствие так себе, да и говорить "сэр" типам, которые вам не по душе - тоже радости мало. Короче, девчонки - это жопа. Я буду говорить, вы - делать. Десять процентов до конца не дотянут. Десять процентов гнид или сбегут отсюда, или попробуют распрощаться с жизнью своей, или хребты переломают на полосе уверенности [10], или просто спятят на хер. Именно так. Мне приказано выдрать с корнем всех чмырей с некомплектом, из-за которого им нельзя служить в моем любимом Корпусе. Вы - будущие хряки. [11] А хрякам халявы не положено. Мои рекруты учатся все преодолевать без халявы. Я мужик крутой, и это вам не понравится. Но чем круче будете меня ненавидеть, тем большему научитесь. Верно говорю, быдло?
Пара-тройка из нас бормочут:
- Да. Ага. Так точно, сэр.
- Не слышу, девчонки.
- Так точно, сэр.
- Все равно не слышу вас, девчонки. Громко отвечать, как мужикам положено.
- Так точно, сэр!
- Задолбали! Упор лежа - принять.
Валимся на горячую палубу плаца.
- Мотивации не вижу. Слышите, гниды? Слушать всем. Мотивацию я вам обеспечу. Esprit de corps [12] у вас нету. Будет вам esprit de corps. Традиций тоже не знаете. Традиции я вам преподам. И покажу, как жить, дабы быть их достойными.
Сержант Герхайм расхаживает по плацу, прямой как штык, руки в боки.
- Встать! Встать!
Обливаясь потом, поднимаемся. Колени содраны, в ладони впились песчинки.
Сержант Герхайм говорит трем младшим инструкторам: "Что за жалкий сброд!" Затем поворачивается к нам:
- Гондоны тупорылые! Резкости не вижу. Упали все!
Раз.
Два.
Раз.
Два.
- Резче!
Раз.
Сержант Герхайм переступает через корчащиеся тела, плющит ногами пальцы, пинает по ребрам носком ботинка.
- Господи Исусе! Ты, гнида, сопишь и кряхтишь, прям как мамаша твоя, когда твой старикан ей в первый раз засадил.
Больно.
- Встать! Встать!
Два. Все мышцы уже болят.
Леонард Пратт остается лежать плашмя на горячем бетоне.
Сержант Герхайм танцующей походкой подходит к нему, глядит сверху вниз, сдвигает походный головной убор "Медвежонок Смоуки" [13] на плешивый затылок.
- Давай, гондон, выполняй!
Леонард поднимается на одно колено, в сомнении медлит, затем встает, тяжело втягивая и выпуская воздух. Ухмыляется.
Сержант Герхайм бьет Леонарда в кадык - изо всей силы. Здоровенный кулак сержанта с силой опускается на грудь Леонарда. Потом бьет в живот. Леонард скрючивается от боли. "Пятки вместе! Как стоишь? Смирно!" Сержант Герхайм шлепает Леонарда по лицу тыльной стороной ладони.
Кровь.
Леонард ухмыляется, сводит вместе каблуки. Губы его разбиты, сплошь розовые и фиолетовые, рот окровавлен, но Леонард лишь пожимает плечами и продолжает ухмыляться, будто комендор-сержант Герхайм только что вручил ему подарок в день рожденья.
* * *
Все первые четыре недели обучения Леонард не перестает лыбиться, хоть и достается ему - мало не покажется. Избиения, как нам становится ясно - обычный пункт распорядка дня на Пэррис-Айленде. И это не та чепуха типа "я с ними крут, ибо люблю их", которую показывают всяким гражданским в голливудской киношке Джека Уэбба "Инструктор" [14] и в "Песках Иводзимы" с Мистером Джоном Уэйном. Комендор-сержант Герхайм c тремя младшими инструкторами безжалостно отвешивают нам по лицу, в грудь, в живот и по спине. Кулаками. Или ботинками - тогда они пинают нас по заднице, по почкам, по ребрам, по любой части тела, где черно-фиолетовые синяки не будут на виду.
Тем не менее, хоть Леонарда и лупят до усрачки по тщательно выверенному распорядку, все равно не выходит выучить его так, как других рекрутов во взводе 30-92. Помню, в школе нас учили по психологии, что дрессировке поддаются рыбы, тараканы и даже простейшие одноклеточные организмы. На Леонарда это не распространяется.
Леонард старается изо всех сил, усерднее нас всех.
И ничего не выходит как надо.
Весь день Леонард лажается и лажается, но никогда не жалуется.
А ночью, когда все во взводе спят на двухъярусных железных шконках - Леонард начинает плакать. Шепчу ему, чтоб замолчал. Он затихает.
Рекрутам ни на секунду не положено оставаться одним.
* * *
В первый день пятой недели огребаю от сержанта Герхайма по полной программе.
Я стою навытяжку в чертогах Герхайма - каморке в конце отсека отделения.
- Веришь ли ты в Деву Марию?
- Никак нет, сэр!
Вопросик-то с подлянкой. Что ни скажешь - все не так, а откажешься от своих слов - сержант Герхайм еще больше навешает.
Сержант Герхайм резко бьет локтем прямо в солнечное сплетение.
- Вот же гниденыш, - произносит он и ставит точку кулаком. Стою по стойке "смирно", пятки вместе, равнение на середину, глотаю стоны, пытаюсь унять дрожь.
- Ты, гондон, меня от тебя тошнит, язычник хренов. Или ты сейчас же во всеуслышанье заявишь, что исполнен любви к Деве Марии, или я из тебя кишки вытопчу.
Лицо сержанта Герхайма - в дюйме от моего левого уха.
- Равнение на середину! - Брызгает слюной в щеку. - Ты ведь любишь Деву Марию, рядовой Джокер, так ведь? Отвечать!
- Сэр, никак нет, сэр!
Жду продолжения. Я знаю, что сейчас он прикажет пройти в гальюн. Рекрутов на воспитание он в душевую водит. Почти каждый день кто-нибудь из рекрутов марширует в гальюн с сержантом Герхаймом и случайно там поскальзывается - палуба в душевой-то мокрая. Рекруты вот так случайно поскальзываются столько раз, что когда выходят оттуда, то выглядят так, будто по ним автокран поездил.
Он за моей спиной. Слышу его дыхание.
- Что ты сказал, рядовой?
- Сэр, рядовой сказал "никак нет, сэр!"! Сэр!
Мясистая красная рожа сержанта Герхайма плавает передо мной как кобра, зачарованная звуками музыки. Его глава буравят мои, они соблазняют меня на ответный взгляд, бросают вызов, чтобы я на какую-то долю дюйма повел глазами.
- Узрел ты свет? Ослепительный свет? Свет великого светила? Путеводный свет? Прозрел ли ты?
- Сэр, ай-ай [15], сэр!
- Кто твой командир отделения, гондон?
- Сэр, командир отделения рядового - рядовой Хеймер, сэр!
- Хеймер, на середину!
Хеймер несется по центральному проходу и замирает по стойке "смирно" перед сержантом Герхаймом.
- Ай-ай, сэр!
- Хеймер, ты разжалован. Рядовой Джокер произведен в командиры отделения.
Хеймер сразу и не знает, что ответить.
- Ай-ай, сэр!
- Пшёл отсюда.
Хеймер выполняет "кругом", проносится обратно по отсеку, возвращается в строй, становясь у своей шконки, замирает по стойке "смирно".
Я говорю:
- Сэр, рядовой просит разрешения обратиться к инструктору!
- Говори.
- Сэр, рядовой не хочет быть командиром отделения, сэр!
Комендор-сержант Герхайм упирается кулаками в бока. Сдвигает "Медвежонка Смоуки" на лысый затылок. Вздыхает:
- А командовать никто не хочет, гнида, но кто-то ведь должен. Парень ты башковитый, рисковый - потому и быть тебе командиром. Морская пехота - это тебе не пехтурный сброд. Морпехи погибают - для того мы здесь и есть, но корпус морской пехоты будет жить вечно, ибо любой морпех - командир, когда придет нужда - даже если он всего лишь рядовой.
Сержант Герхайм поворачивается к Леонарду:
- Рядовой Пайл, теперь рядовой Джокер - твой сосед по шконке. Рядовой Джокер - очень умный пацан. Он тебя всему научит. Ссать будешь ходить по его инструкциям.
Я говорю:
- Сэр, рядовой хотел бы остаться с прежним соседом, рядовым Ковбоем, сэр!
Мы с Ковбоем подружились, потому что когда ты далеко от дома и напуган до усрачки, то ищешь друзей, где только можно, и пытаешься найти их как можно больше, и выбирать особо некогда. Ковбой - единственный рекрут, который смеется надо всеми моими приколами. У него есть чувство юмора - неоценимое качество в таком месте, как здесь, но когда надо, относится к делу серьезно - надежный парень.
Сержант Герхайм вздыхает.
- Ты что, страстью голубою воспылал к Ковбою? Палку ему лижешь?
- Сэр, никак нет, сэр!
- Образцовый ответ. Тогда приказываю: рядовому Джокеру спать на одной шконке с рядовым Пайлом. Рядовой Джокер глуп и невежествен, но у него есть стержень, и этого достаточно.
Сержант Герхайм шествует к своим чертогам - каморке в конце отсека отделения.
- Так, девчонки, приготовиться... По шконкам!
Запрыгиваем на шконки и замираем.
- Песню запевай!
Мы поем:
Монтесумские чертоги,
Триполийцев берега
Помнят нас, где мы как боги
Смерть несли своим врагам.
Моряки и пехотинцы,
Заглянув на небеса,
Там увидят - мы на страже,
Божья гордость и краса [16] .
- Так, быдло, приготовиться... Спать!
* * *
Обучение продолжается.
Я учу Леонарда всему, что умею сам - от шнуровки черных боевых ботинок до сборки и разборки самозарядной винтовки М14.
Я учу Леонарда тому, что морские пехотинцы не шлепают, что абы как они не ходят. Морпехи бегают, передвигаются беглым шагом. Или, когда дистанция велика, морские пехотинцы топают, одна нога за другой, шаг за шагом, столько времени, сколько потребуется. Морпехи - трудолюбивые ребята. Это только говнюки пытаются увиливать от работы, одни засранцы халявы ищут. Морские пехотинцы содержат себя в чистоте, они не какие-то там вонючки. Я учу Леонарда, что винтовка его должна стать ему так же дорога, как жизнь сама. Я учу его, что от крови трава растет лучше.
"Это ружье, типа - страшная железяка, в натуре". Неловкие пальцы Леонарда собирают винтовку.
Моя собственная винтовка вызывает у меня отвращение - сам вид ее, и даже трогать ее противно. Когда я беру ее в руки, то чувствую, какая она холодная и тяжелая. "А ты думай, что это просто инструмент, Леонард. Типа как топор на ферме".
Леонард расплывается в улыбке. "Ага. Верно, Джокер". Поднимает глаза на меня. "Я так рад, Джокер, что ты мне помогаешь. Ты мой друг. Я знаю, что я тормоз. Я всегда был таким. Мне никогда никто не помогал..."
Отвожу глаза в сторону. "Это уж твоя личная беда". И усердно разглядываю свою винтовку.
* * *
Сержант Герхайм продолжает вести осадные действия в отношении рядового Леонарда Пратта. Каждый вечер он прописывает Леонарду дополнительные отжимания, орет на него громче, чем на остальных, придумывает для его мамочки все более живописные определения.
Но про остальных он тем временем тоже не забывает. И нам достается. И достается нам за проколы Леонарда. Из-за него нам приходится маршировать, бегать, ходить гусиным шагом и ползать.
* * *
Играем в войну среди болот. Рядом с местом "бойни у ручья Риббон-крик" [17], где шесть рекрутов утонули в 1956 году во время ночного марша, предпринятого в дисциплинарных целях, сержант Герхайм приказывает мне забраться на иву. Я снайпер. Я должен перестрелять весь взвод. Я повисаю на суке дерева. Если смогу засечь рекрута и назвать его по имени - он убит.
Взвод идет в атаку. Я ору "Хеймер!", и сраженный Хеймер падает на землю.
Взвод рассыпается. Шарю глазами по кустам.
В тени мелькает зеленый призрак. Я успеваю разглядеть лицо. Открываю рот. Сук трещит. Лечу вниз...
Шлепаюсь о песчаную палубу. Поднимаю глаза.
Надо мной стоит Ковбой. "Бах, бах, ты убит", - говорит Ковбой. И ржет.
Надо мною нависает сержант Герхайм. Я пытаюсь что-то объяснять про треснувший сук.
- А ты не можешь говорить, снайпер. Ты убит. Рядовой Ковбой только что жизни тебя лишил.
Сержант Герхайм производит Ковбоя в командиры отделения.
* * *
Где-то на шестой неделе сержант Герхайм приказывает нам бегать по кругу по кубрику отделения, взявшись левой рукой за член, а в правой держа оружие. При этом мы должны распевать: "Вот - винтовка, вот - елда. Остальное - ерунда". И другое: "Мне девчонка ни к чему, М14 возьму".
Сержант Герхайм приказывает каждому из нас дать своей винтовке имя.
- Другой письки тебе отныне не видать. Прошли денечки суходрочки, когда ты пальчиками трахал старую добрую подругу Мэри Джейн Гнилопиську [18] через розовые трусишки. Отныне ты женат на ней, на этой винтовке из дерева и металла, и я приказываю хранить супруге верность!
Передвигаясь бегом, мы распеваем:
Если мой
Друган не врет --
В эскимосских
Письках лед.
Перед хавкой сержант Герхайм рассказывает нам, что во время Первой мировой войны Блэк Джек Першинг [19] сказал: "Самое смертоносное оружие в мире - солдат морской пехоты со своей винтовкой". В бою в лесу Белло [20] морская пехота проявила такую свирепость, что немецкие пехотинцы прозвали морпехов "Teufel-Hunden" - "адские псы".
Сержант Герхайм объясняет нам, как это важно - понять, что если мы ходим выжить в бою, то должны выработать в себе инстинкт убийцы. Винтовка - всего лишь инструмент, а убивает закаленное сердце.
Наша воля к убийству должна быть собрана в кулак, так же как внутри винтовки давление в пятьдесят тысяч фунтов на квадратный дюйм собирается воедино и выбрасывает кусок свинца. Если мы не будем чистить свои винтовки как следует, то энергия, высвобождающаяся при взрыве пороха, будет направлена не туда куда надо, и винтовка разлетится на куски. И если наши инстинкты убийцы не будут столь же чисты и надежны - мы проявим нерешительность в момент истины. Мы не сможем убить врага. И станем мертвыми морпехами. И тогда мы окажемся по уши в дерьме, ибо морским пехотинцам запрещено умирать без разрешения, поскольку мы - государственное имущество.
* * *
Полоса уверенности: перебирая руками, спускаемся по канату, который протянут под углом сорок пять градусов над запрудой - "смертельный спуск". Мы висим вверх ногами как обезьяны, сползая головою вниз по канату.
Леонард срывается с этого каната восемнадцать раз. Чуть не тонет. Плачет. Снова лезет на вышку. Пытается спуститься еще раз. Снова срывается. На этот раз он идет ко дну.
Мы с Ковбоем ныряем в пруд. Вытаскиваем Леонарда из мутной воды. Он без сознания. Когда приходит в себя - плачет.
В отсеке отделения сержант Герхайм нацепляет на горловину фляжки презерватив "Троян" и швыряет фляжкой в Леонарда. Фляжка попадает Леонарду в висок. Сержант Герхайм ревет как бык: "Морпехи не плачут!"
Леонарду приказано сосать фляжку каждый день после хавки.
* * *
Во время обучения штыковому бою сержант Герхайм демонстрирует нам агрессивную разновидность балетного искусства. Он сбивает нас с ног боксерской палкой (это шест метра полтора длиной с тяжелыми грушами на концах). Мы играем с этими палками в войну. Мочалим друг друга беспощадно. Потом сержант Герхайм приказывает примкнуть штыки.
Сержант Герхайм демонстрирует поражающие атакующие приемы рекруту по имени Барнард, тихому пареньку из какой-то деревни в штате Мэн. Тучный инструктор прикладом винтовки выбивает рядовому Барнарду два зуба.
Цель обучения штыковому бою, объясняет сержант Герхайм - пробудить в нас инстинкт убийцы. Инстинкт убийцы сделает нас бесстрашными и агрессивными, как это свойственно животным. Если кротким и суждено когда-либо унаследовать землю, то сильные ее у них отберут. Предназначение слабых - быть сожранными сильными. Каждый морпех лично отвечает за все, что при нем. И спасение морпеха - дело рук самого морпеха. Суровая истина, но это именно так.
Рядовой Барнард, с окровавленной челюстью, со ртом как кровавая дырка, тут же доказывает, что выслушал все внимательно. Рядовой Барнард подбирает винтовку и, поднявшись в сидячее положение, протыкает сержанту Герхайму правое бедро.
Сержант Герхайм крякает и отвечает вертикальным ударом приклада, но мажет. И наотмашь бьет рядовому Барнарду кулаком по лицу.
Сбросив с себя ремни, сержант Герхайм накладывает простейший жгут на кровоточащее бедро. После этого производит рядового Барнарда, который все еще валяется без сознания, в командиры отделения.
- Черт возьми! Нашелся же гниденыш, который понял, что дух штыка - убивать! Чертовски классный боец-морпех из него получится. Быть ему генералом, мать его.
* * *
В последний день шестой недели я просыпаюсь и обнаруживаю свою винтовку на шконке. Она под одеялом, у меня под боком. И я не могу понять, как она там оказалась.
Задумавшись над этим, забываю о своих обязанностях и не напоминаю Леонарду о том, что надо побриться.
Осмотр. Барахло - на шконку. Сержант Герхайм отмечает, что рядовой Пайл не потрудился приблизиться к бритве на необходимое расстояние.
Сержант Герхайм приказывает Леонарду и командирам отделений пройти в гальюн.
В гальюне сержант Герхайм приказывает нам мочиться в унитаз.
- Пятки вместе! Смирно! Приготовиться... П-с-с-с-с...
Мы писаем.
Сержант Герхайм хватает за шкирку Леонарда и силой опускает его на колени, засовывает голову в желтую воду. Леонард пытается вырваться. Пускает пузыри. Панический страх придает Леонарду силы, но сержант Герхайм удерживает его на месте.
Мы уже уверены, что Леонард захлебнулся, и в этот момент сержант Герхайм спускает воду. Когда поток воды прекращается, сержант Герхайм отпускает руку от загривка Леонарда.
* * *
Воображение сержанта Герхайма изобретает методы обучения, которые одновременно и жестоки, и доходчивы, но ничего не выходит. Леонард лажается по-прежнему. Теперь каждый раз, когда Леонард допускает ошибку, сержант Герхайм наказывает не Леонарда. Он наказывает весь взвод. А Леонарда от наказания освобождает. И, пока Леонард отдыхает, мы совершаем выпрыгивания вверх и прыжки налево-направо - много-много раз.
Леонард трогает меня за руку, когда в столовке мы продвигаемся с металлическими подносами к раздаче. "У меня просто ничего не выходит как надо. Мне надо немного помочь. Я не хочу, чтобы из-за меня вам всем было плохо. Я..."
Я отхожу от него.
* * *
В первую ночь седьмой недели взвод устраивает Леонарду "темную".
Полночь.
Дневальный - начеку. Рядовой Филипс, "домовая мышь", шестерка сержанта Герхайма, шлепает босыми ногами, прокрадываясь по отсеку отделения, чтобы встать на шухере и не проморгать появления сержанта Герхайма.
Сто рекрутов подкрадываются в темноте к леонардовской шконке.
А Леонард знай себе ухмыляется, даже во сне.
У командиров отделений в руках полотенца и куски мыла.
Четыре рекрута набрасывают на Леонарда одеяло, цепко держась за углы, чтобы Леонард не смог подняться, и чтобы одеяло заглушало его вопли.
Я слышу тяжелое дыхание сотни разгоряченных человек, слышу шлепки и глухие удары, когда Ковбой и рядовой Барнард начинают избивать Леонарда кусками мыла, которые завернуты в полотенца как камень в пращу.
Леонард вопит, но издаваемые им звуки похожи на доносящиеся откуда-то издалека вопли больного мула. Он ворочается, пытаясь вырваться.
Весь взвод глядит на меня. Из темноты на меня нацелены глаза, красные как рубины.
Леонард перестает вопить.
Я медлю. Глаза пялятся на меня. Делаю шаг назад.
Ковбой тычет мне в грудь куском мыла и протягивает полотенце.
Я складываю полотенце, закладываю в него мыло и начинаю бить Леонарда, который уже не шевелится. Он лежит молча, ничего не соображает, только воздух ртом глотает воздуха.
И я бью по нему - все сильнее и сильнее, и, когда вдруг слезы начинают катиться из глаз, бью его за это еще сильнее.
* * *
На следующий день на плацу Леонард уже не ухмыляется.
И когда комендор-сержант Герхайм спрашивает: "Девчонки! Что мы делаем, зарабатывая хлеб насущный?", и мы все отвечаем "Убиваем! Убиваем! Убиваем!", Леонард не раскрывает рта. Когда младший инструктор спрашивает нас: "Ну что, девчонки, любим мы Мудню [21] ? Любим наш любимый Корпус?" и весь взвод отвечает как один человек: "Ганг хо [22] ! Ганг хо! Ганг хо!", Леонард по-прежнему молчит.
* * *
В третий день седьмой недели мы отправляемся на стрельбище и дырявим там бумажные мишени. Герхайм с восторгом рассказывает, какие меткие стрелки выходят из морской пехоты - Чарльз Уитмен [23] и Ли Харви Освальд [24] .
* * *
К концу седьмой недели Леонард превращается в примерного рекрута. Мы приходим к выводу, что молчанье Леонарда - результат обретенной им интенсивной сосредоточенности на службе. С каждым днем Леонард набирается все больше мотивации, все больше доходит до кондиции. Строевые приемы с оружием он выполняет теперь безупречно, но глаза его - тусклые стекляшки. Оружие Леонард чистит чаще, чем любой другой рекрут во взводе. Каждый вечер после хавки Леонард нежно натирает побитый дубовый приклад льняным маслом, как и сотни рекрутов, что холили эту деревяшку до него. Успехи Леонарда растут во всем, но он по-прежнему молчит. Он выполняет все, что ему говорят, но он больше не часть нашего взвода.
Мы замечаем, что сержант Герхайм недоволен таким отношением Леонарда. Он напоминает Леонарду, что девиз морской пехоты - "Semper Fidelis [25] " - "Всегда верен". Сержант Герхайм напоминает Леонарду, что "Ганг хо" по-китайски означает "совместный труд".
Сержант Герхайм рассказывает ему, что у морских пехотинцев есть традиция - они никогда не бросают павших или раненых. Сержант Герхайм не перегибает палку и старается особо не дрючить Леонарда, пока тот остается в кондиции. Мы и так уже потеряли семь рекрутов по восьмой статье [26] . Пацан из Кентукки по имени Перкинс вышел на центральный проход отсека отделения и полоснул штыком по венам. Сержант Герхайм от этой сцены в восторг не пришел, ибо рекрут начал пачкать кровью отсек сержанта Герхайма, весь такой чистый и вылизанный. Рекруту было приказано навести порядок, подтереть начисто кровь и уложить штык обратно в ножны. Пока Перкинс подтирал кровь, сержант Герхайм собрал нас в полукруг и подверг осмеянию те несерьезные порезы у кистей рук, что рекрут нанес себе штыком. В морской пехоте США для рекрутов установлен следующий метод самоубийства: рекрут должен обязательно уединиться, взять бритвенное лезвие и произвести глубокий разрез в вертикальном направлении, от кисти до локтя - довел до нашего сведения сержант Герхайм. После этого он разрешил Перкинсу отправиться беглым шагом в лазарет.
Сержант Герхайм оставляет Леонарда в покое и сосредоточивает свое внимание на всех остальных.
* * *
Воскресенье.
Представление: чудеса и фокусы. Религиозные службы в соответствии с вероисповеданием по выбору - а выбор обязан быть предоставлен согласно приказа, ибо про религиозные службы расписано в цветных брошюрах, которые Мудня рассылает мамам и папам по всей родной Америке. Тем не менее, сержант Герхайм доказывает нам, что морская пехота появилась раньше бога. "Сердца можете отдать Иисусу, но жопы ваши принадлежат Корпусу".
* * *
После "представления" отправляемся хавать. Командиры отделений зачитывают молитву (для этого на столах на специальных подставках стоят карточки). Звучит команда: "Садись!"
Мы намазываем масло на ломти хлеба, потом посыпаем масло сахаром. Таскаем из столовой бутерброды, невзирая на опасность огрести за непредусмотренную уставом хавку. Нам насрать, мы просолились. И теперь, когда сержант Герхайм со своими младшими инструкторами начинает вытрясать из нас душу, мы лишь сообщаем им, как нам это нравится, и просим добавки. Когда сержант Герхайм приказывает: "Так, девчонки, выполнить пятьдесят выпрыгиваний. А потом налево-направо поскачем. Много-много раз", мы только смеемся и выполняем.
Инструктора с гордостью замечают, что мы начинаем выходить из-под их контроля. Морской пехоте нужны не роботы. Морской пехоте нужны убийцы. Морская пехота хочет создать людей, которых не уничтожить, людей, не ведающих страха. Это гражданские могут выбирать: сдаваться или отбиваться. Рекрутам инструктора выбора не оставляют. Морпехи пехоты должны давать отпор врагу - иначе им не выжить. Именно так. Халявы не будет.
До выпуска осталось всего несколько дней, и просолившиеся рекруты взвода 30-92 готовы слопать собственные кишки и попросить добавки. Стоит командующему корпусом морской пехоты сказать лишь слово - и мы возьмем партизан-вьетконговцев [27] партизан и закаленных в боях солдат Северовьетнамской армии [28] за их тощие шеи и посшибаем с них их грёбаные головы.
* * *
Солнечный воскресный день. Мы разложили свои зеленые одежки на длинном бетонном столе и оттираем их от грязи.
В сотый раз сообщаю Ковбою, что хочу свою сосиску запихнуть в его сестренку, и спрашиваю, чего бы он хотел взамен.
И в сотый раз Ковбой отвечает: "А чего дашь?"
Сержант Герхайм расхаживает вокруг стола. Он старается не хромать. Он критикует нашу технику обращения с щетками для стирки, которые стоят на вооружении морской пехоты.
А нам плевать - уж очень мы соленые.
Сержант Герхайм сообщает, что Военно-морской крест он получил на Иводзиме [29]. А дали его ему за то, что учил молодых морпехов, как кровью истекать. Морпехи должны сливать кровь в аккуратные лужицы, ибо морпехи отличаются дисциплинированностью. А гражданские и вояки из низших родов войск все вокруг кровью забрызгивают - как ссыкуны в кровати по ночам.
Мы его не слушаем. Мы друг с другом треплемся. Постирочный день - единственное время, когда нам разрешается поговорить друг с другом.
Филипс - чернокожая сладкоречивая "домовая мышь" сержанта Герхайма, рассказывает всем про целую тыщу лично сломанных целок.
Произношу вслух: "Леонард разговаривает со своей винтовкой".
Дюжина рекрутов поднимают головы. Не знают, что сказать. У одних лица кислые. У других напуганые. А у некоторых - сердитые, страшно удивлённые, будто я у них на глазах калеку убогого ударил.
Через силу говорю: "Леонард разговаривает со своей винтовкой". Все замерли. Все молчат. "По-моему, Леонард спекся. По-моему, это уже восьмая статья".
Теперь уже все, кто вокруг стола, ждут продолжения. Как-то смешались все. Глаза будто не могут оторваться от чего-то там, вдалеке - будто пытаются вспомнить дурной сон.
Рядовой Барнард кивает.
- У меня всю дорогу кошмары эти. Моя... винтовка со мной разговаривает.
И, после паузы: "А я ей отвечаю..."
- Именно так, - говорит Филипс. - Ага. Точно так. И голос у ней такой холодный. Я подумал, что спячу сейчас на хер. Моя винтовка говорила...
Здоровенный кулак сержанта Герхайма вбивает следующее слово Филипса ему в глотку так, что оно вылетает у него из задницы. Размазал Филипса по палубе. Тот лежит на спине. Губы - в смятку. Он стонет.
Взвод замирает.
Сержант Герхайм упирается кулаками в бока. Его глаза поблескивают из-под полей "Медвежонка Смоуки" как два дула охотничьего дробовика.
- Рядовой Пайл - восьмая статья. Всем слышно? Если рядовой Пайл разговаривает с винтовкой, то потому, что спятил на хер. Приказываю отставить всю эту болтовню, гниды. И не позволяйте рядовому Джокеру играться с вашим воображением. Больше ни слова об этом слышать не хочу. Все слышали? Ни слова.
* * *
Ночь над Пэррис-Айлендом. Мы стоим в строю, и сержант Герхайм отдает свой последний на сегодня приказ: "Приготовиться... По шконкам!" И вот мы уже лежим на спине в нижнем белье, по стойке "смирно", оружие в положении "на грудь".
Читаем молитвы:
"Я - рекрут корпуса морской пехоты Соединенных Штатов Америки. Я служу в вооруженных силах, которые охраняют мою страну и мой образ жизни. Я готов отдать мою жизнь, защищая их, да поможет мне бог... Ганг хо! Ганг хо! Ганг хо!"
Затем - "Символ веры стрелка" [30] , который сочинил генерал-майор морской пехоты У. Х. Рупертэс:
"Это моя винтовка. Много таких, как она, но именно эта - моя. Моя винтовка - мой лучший друг. Она жизнь моя. И она в моих руках, как и жизнь моя.
Без меня нет пользы от винтовки моей. Я должен метко стрелять из моей винтовки. Я должен стрелять точнее, чем враг мой, который хочет убить меня. Я должен застрелить его, прежде чем он застрелит меня.
Клянусь".
Леонард открывает рот - впервые за последние недели. Его голос гремит все громче и громче. Поворачиваются головы. Ворочаются тела. Голос взвода затихает. Леонард вот-вот лопнет. Слова вырываются из легких, как из глубокой жуткой ямы.
В эту ночь дежурит сержант Герхайм. Он подходит к шконке Леонарда и останавливается, уперев кулаки в бока.
Леонард не замечает сержанта Герхайма. Вены на шее Леонарда вздулись, он продолжает реветь как бык:
"Моя винтовка - это человек, как и я - человек, ибо это жизнь моя. И потому я познаю её как брата своего. Я познаю все её принадлежности, её прицел, её ствол.
Клянусь содержать мою винтовку в чистоте и готовности, как и я должен быть чист и готов. Мы станем с нею едины.
Клянёмся...
Перед лицом Господа клянусь я в вере своей. Моя винтовка и я сам - повелители врага нашего. Мы суть спасители жизни моей.
Да будет так, пока не победит Америка, и не останется врага, и только мир пребудет!
Аминь".
Сержант Герхайм отвешивает пинок по шконке Леонарда.
- Э - ты - рядовой Пайл...
- А? Что? Так точно, сэр! - Леонард замирает на шконке по стойке "смирно". - Ай-ай, сэр!
- Как зовут эту винтовку, гнида?
- Сэр, винтовку рядового зовут Шарлин, сэр!
- Вольно, гнида, - ухмыляется сержант Герхайм. - А ты почти совсем уж классный рекрут, рядовой Пайл. Из всех рядовых в моем стаде у тебя мотивации больше всех. Глядишь, я даже разрешу тебе послужить стрелком в моем любимом Корпусе. Я-то думал, ты из говнюков, но из тебя получится славный хряк.
- Ай-ай, сэр!
Я бросаю взгляд на винтовку на своей шконке. Это прекрасный прибор, ее линии так грациозны, а сама она - надежна и совершенна. Моя винтовка вычищена, смазана и работает безотказно. Это отличный инструмент. Я прикасаюсь к ней рукой.
Сержант Герхайм проходит вдоль отсека.
- Рядовой Пайл может всё прочее быдло многому научить. Он доведен до кондиции. Вы все доведены до кондиции. Завтра вы станете морпехами. Приготовиться... Спать!
* * *
Выпуск. Тысяча свежеиспеченных морских пехотинцев стоят навытяжку на парадной палубе, подтянутые и загорелые, в безукоризненных хаки, начищенные винтовки прижаты к груди.
* * *
Во взводе 30-92 звание отличного курсанта получает Леонард. Он награждается комплектом парадного обмундирования и получает разрешение промаршировать в этой расписной форме при выпускном прохождении взводов. Генерал - начальник Пэррис-Айленда - пожимает Леонарду руку и одаривает его своим "Благодарю за службу". Начальник нашего выпуска прицепляет ему на грудь знак "Стрелок высшего разряда" [31], а командир нашей роты объявляет Леонарду благодарность за лучший результат по стрельбе во всем учебном батальоне.
* * *
В качестве особого поощрения по представлению сержанта Герхайма я получаю звание рядового первого класса. После того как начальник выпуска и мне прицепляет "Стрелка высшего разряда", сержант Герхайм вручает два красно-зеленых шеврона и объясняет, что это его собственные нашивки с тех времен, когда он сам был рядовым первого класса.
* * *
Во время парадного прохождения я иду правым направляющим, подтянут и горд. Ковбой получает нагрудный знак "Стрелок высшего разряда" и право нести взводный штандарт.
Генерал - начальник Пэррис-Айленда - говорит в микрофон:
- Узрели вы свет? Свет истины? Свет великого светила? Путеводный свет? Прозрели ли вы?
И мы аплодируем и орем в ответ, исполненные беспредельного восторга.
Начальник запевает. Мы подхватываем:
Хей, морпех, ты не слыхал?
Хей, морпех...
Эл-Би-Джей приказ отдал.
Хей, морпех...

К маме с папой не придешь.
Хей, морпех...

Во Вьетнаме ты помрешь.
Хей, морпех... йе!
* * *
После выпускного церемониала мы получаем предписания. Ковбой, Леонард, рядовой Барнард, Филипс и большинство прочих морпехов из взвода 30-92 направляются в УПП - Учебный пехотный полк, где из них будут делать хряков, пехотинцев.
* * *
Согласно моему предписанию, после выпуска из УПП я должен отправиться в Начальную школу военной журналистики в Форт Бенджамин Харрисон в штате Индиана. Сержант Герхайм выражает свое отвращение по поводу того, что я буду военным корреспондентом, а не солдатом-пехотинцем. Он обзывает меня тыловой крысой, штабной сукой. Говорит, что только говнюкам вся халява достается.
Стоя "вольно" на парадной палубе под памятником в честь водружения знамени на Иводзиме [32], сержант Герхайм говорит:
- Курительная лампа зажжена [33] . Вы больше не гниды. С сегодняшнего дня вы морпехи. Морпех - всегда морпех...
Леонард разражается хохотом.
* * *
Последняя ночь на острове.
Мне выпало дневалить.
Стою на посту в повседневных брюках, нижней рубашке, начищенных ботинках и в каске с чехлом, выкрашеным в серебряный цвет.
Сержант Герхайм вручает мне свои наручные часы и фонарик.
- Спокойной ночи, морпех.
Я хожу взад-вперед по отсеку отделения между двумя безукоризненно выровненными рядами шконок.
Сто молодых морских пехотинцев мирно дышат во сне - сто оставшихся из ста двадцати, что были с самого начала.
Завтра на рассвете мы рассядемся по автобусам-скотовозам, и нас повезут в Кэмп-Гейгер [34] , штат Северная Каролина. Там расположен УПП - учебный пехотный полк. Все морские пехотинцы - хряки, пусть даже некоторым из нас и предстоит получить дополнительную военную специальность. После продвинутого этапа пехотной подготовки нам разрешат покупать всякие сладости в лавке и ходить в увольнения по выходным, а потом нас распишут по постоянным местам несения службы.
В отсеке отделения тихо, как в полночь в мертвецкой. Тишину нарушает лишь поскрипывание кроватных пружин, да изредка кашлянет кто-нибудь.
Как раз собираюсь будить сменщика, и тут слышу голос. Кто-то из рекрутов разговаривает во сне.
Замираю на месте. Прислушиваюсь. Еще один голос. Наверное, какая-то парочка треплется. Если сержант Герхайм их услышит - горе моей заднице. Спешу на звуки голосов.
Это Леонард. Леонард разговаривает со своей винтовкой. Слышу шепот. Потом - слабый, манящий стон, уже женским голосом.
Винтовка Леонарда не висит, как положено, на шконке. Он держит ее в руках, обнимает. "Ну что ты, что ты ... Я люблю тебя". И добавляет с несказанной нежностью: "Я отдал тебе лучшие месяцы своей жизни. А теперь ты..." Я щелкаю выключателем фонарика. Леонард не обращает на меня никакого внимания. "Я люблю тебя! Понимаешь? Я всё смогу. Я сделаю всё, что ты захочешь!"
Слова Леонарда эхом разносятся по всему отсеку отделения. Скрипят шконки. Кто-то переворачивается. Один из рекрутов поднимается, протирает глаза.
Я наблюдаю за концом отсека. Боюсь, сейчас зажжется свет в чертогах сержанта Герхайма. Трогаю Леонарда за плечо.
- Э, Леонард, заткнись, да? Мне же сержант Герхайм хребет поломает.
Леонард садится на шконке. Смотрит на меня. Сдирает нижнюю рубашку и завязывает ею глаза. Начинает разборку винтовки.
- В первый раз сейчас я вижу ее голенькой.
Стягивает повязку. Пальцы продолжают разбирать винтовку на части. А затем он начинает нежно ласкать каждую деталь.
- Ну посмотри на эту милую предохранительную скобу. Ты когда-нибудь видел кусок металла прекраснее?
Начинает собирать стальные детали: "И соединительный узел такой красивый..."
Леонард продолжает бормотать, а его натренированные пальцы тем временем собирают черную стальную машину.
Мне в голову приходят мысли о Ванессе - девчонке, которая осталась дома. Мне представляется, что мы на речном берегу, закутались в наш старый спальник, и я трахаю и трахаю ее до умопомрачения... Но любимые фантазии мои потеряли все свое очарование. И теперь, когда я представляю себе бедра Ванессы, ее темные соски, ее пухлые губы, у меня уже не встает. Наверное, из-за селитры, которую, по слухам, добавляют нам в еду.
Леонард лезет рукой под подушку и вытаскивает заряженный магазин. Он нежно вводит стальной магазин в винтовку, в свою Шарлин.
- Леонард... Откуда у тебя боевые патроны?
К этому времени уже многие парни поднялись, шепчут друг другу: "Что там?" Сержант Герхайм включает свет в конце отсека.
"Ну, Леонард, пойдём-ка со мной". Я исполнен решимости спасти свою задницу (если получится), а насчет леонардовой абсолютно уверен, что ей уже ничего не поможет. В прошлый раз, когда сержант Герхайм поймал рекрута с боевым патроном - всего одним патроном - он заставил его выкопать могилу в десять футов длиной и на десять же футов в глубину. Всему взводу пришлось торчать в строю навытяжку на этих "похоронах". Я говорю Леонарду: "Ох, и влип же ты в дерьмо по самые уши..."
Взрыв света из потолочных ламп. Отсек залит светом.
- Ччто за игры в Микки Мауса вы тут устроили? Во имя Христа всевышнего - что всё это быдло делает в моём отсеке?
Сержант Герхайм надвигается на меня, как бешеный пес. Его голос разрывает отсек на части:
- Вы оборвали мои сладкие сны, девчонки! Думаю, вам понятно, что их этого следует! Поняли, быдло? А следует из этого то, что кто-то здесь только что добровольно решил отдать своё юное сердце для человеческого жертвоприношения, мать вашу так!
Леонард слетает со шконки, разворачивается лицом к сержанту Герхайму.
Весь взвод уже на ногах, все ждут, что предпримет сержант Герхайм, и все уверены, что поглазеть на это стоит.
- Рядовой Джокер. Говнюк! На центральный проход.
Шевелю задницей.
- Ай-ай, сэр!
- Ну, гнида, докладывай. Почему рядовой Пайл после отбоя не в койке? Почему у рядового Пайла оружие в руках? Почему ты до сих пор ему кишки не вытоптал?
- Сэр, рядовой обязан доложить инструктору, что у рядового... Пайла... полный магазин, магазин примкнут и оружие готово к бою, сэр!
Сержант Герхайм глядит на Леонарда и кивает головой. Тяжело вздыхает. Комендор-сержант Герхайм выглядит невероятно смешно: белоснежное исподнее, красные резиновые шлепанцы, волосатые ноги, покрытые наколками предплечья, пивной животик и рожа цвета свежей говядины, а над всем этим, на плешивой башке - зеленый с коричневым "Медвежонок Смоуки".
* * *
Наш старший инструктор вкладывает все свои недюжинные способности по устрашению личного состава в голос, который как никогда похож на голос Джона Уэйна на Сирубачи [35] :
- Слушай сюда, рядовой Пайл. Приказываю - положить оружие на шконку и...
- Нет! Я её не отдам! Она моя! Слышишь? Она моя! Я люблю её!
Комендор-сержант Герхайм окончательно выходит из себя.
- Слушай сюда, драный сраный говнюк! Приказываю отдать мне это оружие, а то я оторву тебе яйца и заткну их в твою тощую глотку! Слышишь, морпех? Да я их тебя сердце сейчас вышибу, мать твою!
Леонард направляет ствол прямо в сердце сержанту Герхайму, ласкает предохранительную скобу, нежно поглаживает спусковой крючок...
И вдруг сержант Герхайм стихает. И выражением глаз, и всем своим обликом он становится похож на странника, который вернулся домой. Он - хозяин, и ему в полной мере подвластны и он сам, и мир, в котором он живет. Лицо его обретает какую-то леденящую кровь красоту, по мере того как темная сторона его натуры выползает наружу. Он улыбается. В этой улыбке нет ни капли дружелюбия, эта улыбка исполнена зла, как будто это не сержант Герхайм, а оборотень, человек-волк, обнаживший клыки.
- Рядовой Пайл, я горжусь...
Бум.
Стальная накладка приклада толкает Леонарда в плечо.
Пуля калибра 7,62 мм, остроконечная, в медной оболочке разрывает сержанту Герхайму спину.
Он падает.
Мы все замираем, уставившись на сержанта Герхайма.
Сержант Герхайм приподнимается и садится, как будто ничего не произошло. На какую-то секунду мы вздыхаем с облегчением. Леонард промахнулся! А затем темная кровь толчком выплескивается из крохотной дырочки на груди сержанта Герхайма. Красное кровяное пятно распускается на белоснежном белье как цветок неземной красоты. Выпученные глаза сержанта Герхайма заворожено глядят на эту кровавую розу на груди. Он поднимает взгляд на Леонарда. Прищуривается. И оседает, с улыбкой оборотня, застывшей на губах.
Я должен что-то сделать - как ни ничтожна должность дневального, но все же я при исполнении.
- Слушай, как там, Леонард, мы все - твои братаны, братья твои, друган. Я ведь твой сосед по шконке. Я...
- Конечно, - говорит Ковбой. - Тихо, Леонард, не гоношись. Мы же тебе зла не желаем.
- Так точно, - говорит рядовой Барнард.
Леонард никого не слышит.
- Вы видели, как он на нее смотрел? Видели? Я знаю, чего он хотел. Знаю... Этот жирный боров и его вонючий...
- Леонард...
- А мы можем вас всех убить. И вы это знаете. - Леонард ласково поглаживает винтовку. - Вы же знаете, что мы с Шарлин можем вас всех убить?
Леонард наводит винтовку мне в лицо.
На винтовку я не смотрю. Я гляжу Леонарду прямо в глаза.
Я знаю, что Леонард слишком слаб, чтобы в полной мере владеть своим смертоносным орудием. Винтовка - лишь инструмент, а убивает закаленное сердце. А Леонард - это прибор с дефектом, который не способен управлять той силой, которую должен собрать и выбросить из себя. Сержант Герхайм ошибался - он не смог разглядеть, что Леонард как стеклянная винтовка, которая разлетится вдребезги после первого же выстрела. Леонард слишком слаб, чтобы собрать всю мощь взрыва внутри себя и выстрелить холодной черной пулей своей воли.
Леонард улыбается нам всем, и это - прощальная улыбка на лице смерти, жуткий оскал черепа.
Выражение этой улыбки меняется - удивление, смятение, ужас, тем временем винтовка Леонарда покачивается вверх-вниз, а потом Леонард вставляет черный стальной ствол в рот.
- Нет! Не...
Бум.
Леонард замертво падает на палубу. Его голова превратилась в жуткую мешанину из крови, лицевых костей, черепных жидкостей, выбитых зубов и рваных тканей. Кожа - какая-то ненастоящая, как пластмасса.
Гражданские - понятное дело - как водится, потребуют расследования. Но в ходе этого расследования рекруты взвода 30-92 покажут, что рядовой Пратт, несмотря на высокую мотивацию к службе, входил в число тех десяти процентов с некомплектом, из-за которого им нельзя служить в возлюбленном нами Корпусе.
Сержант Герхайм по-прежнему улыбается. Он был хорошим инструктором. "Погибать - вот для чего мы здесь, - любил он повторять. - От крови трава растет лучше". Если б сержант Герхайм мог сейчас говорить, он бы объяснил Леонарду, почему мы влюбляемся в оружие, а оно не отвечает нам взаимностью. И еще он добавил бы: "Благодарю за службу".
Я выключаю верхний свет.
Объявляю: "Приготовиться к отбою".
- Отбой!
Взвод падает на сотню шконок.
Внутри меня - холод и одиночество. Но я не одинок. По всему Пэррис-Айленду нас тысячи и тысячи. А по всему свету - сотни тысяч.
Пытаюсь заснуть...
Лежа на шконке, притягиваю к себе винтовку. Она начинает со мной разговаривать. Слова вытекают из дерева и металла и вливаются в руки. Она рассказывает мне, что и как я должен делать.
Моя винтовка - надежное орудие смерти. Моя винтовка - из черной стали. Это наши, человеческие тела - мешки, наполненные кровью, их так легко проткнуть и слить эту кровь, но наши надежные орудия смерти так просто из строя не выведешь.
Я прижимаю винтовку к груди, с великой нежностью, будто это священная реликвия, волшебный жезл, отделанный серебром и железом, с прикладом из тикового дерева, с золотыми пулями, хрустальным затвором и бриллиантами на прицеле. Мое оружие мне послушно. Я просто подержу в руках Ванессу, винтовочку мою. Я обниму ее. Я просто чуть-чуть ее подержу... И, докуда смогу, буду прятаться ото всех в этом страшном сне.
Кровь выплескивается из ствола винтовки и заливает мне руки. Кровь течет. Кровь расплывается живыми кусочками. Каждый кусочек - паук. Миллионы и миллионы крохотных красных паучков ползут по рукам, по лицу, заползают в рот...
* * *
Тишина. И в этой темноте сто человек, как один, начинают читать молитву.
Я гляжу на Ковбоя, затем - на рядового Барнарда. Они все понимают. Холодные оскалы смерти застыли на их лицах. Они мне кивают.
Новоиспеченные солдаты морской пехоты из моего взвода лежат по стойке "смирно", вытянувшись горизонтально на шконках, винтовки прижаты к груди.
Солдаты морской пехоты застыли в ожидании, сотня оборотней-волчат с оружием в руках.
Я начинаю:
Это моя винтовка.
Много таких, как она, но именно эта - моя...
* * *
ЛИЧНЫЙ СЧЕТ
* * *
Я видел лучшие умы моего поколенья - безумьем убиты, истощены истеричны и голы...
Аллен Гинсберг, "Вой"
* * *
Псих - это человек, который только что осознал, что творится вокруг.
Уильям С. Берроус
* * *
Тэт [36] : год Обезьяны.
Последний день перед встречей нового, 1968 года по вьетнамскому лунному календарю мы со Стропилой проводим у лавки на Фридом-Хилл возле Дананга. Мне приказано написать тематическую статью о центре отдыха на Фридом-Хилл на высоте 327 для журнала "Лэзернек". Я - военный корреспондент при 1-й дивизии морской пехоты. Моя работа заключается в том, чтобы писать бодрые новостные бюллетени, которые раздаются высокооплачиваемым гражданским корреспондентам, которые ютятся со своими служанками евроазиатского происхождения в больших отелях Дананга. Те десять корреспондентов, что работают в информбюро 1-й дивизии, с неохотой выполняют свои обязанности по созданию пиара войне вообще и корпусу морской пехоты в частности. Сегодня утром мой начальник решил, что статью, которая может реально вдохновить войска на великие свершения, можно написать о высоте 327, а фишка должна быть в том, что высота 327 была первой точкой, где надолго обосновались американские войска. Майор Линч считает, что я заслужил немного халявы перед возвращением в фубайское [37] информбюро. Последние три операции вымотали меня до усрачки; в поле корреспондент - такой же стрелок, как и все. Стропила прицепился ко мне и таскается за мной как ребенок. Стропила - военный фотокорреспондент. Он думает, что я реально крутой боевой морпех.
Мы направляемся в кинотеатр, который больше похож на склад, и любуемся там на Джона Уэйна в "Зеленых беретах" [38] , этой голливудской мыльной опере о любви к оружию. Сидим в самых первых рядах, рядом с группой хряков. Хряки развалились поперек кресел, задрав грязные тропические ботинки на кресла перед ними. Они все бородатые, немытые, одеты не по форме. Все поджарые и злобные - так обычно выглядят люди, вернувшиеся живыми после долгих топаний через джунгли, "буниз", зеленую мандятину.
Я укладываю ноги на ряд кресел перед собой, и мы смотрим, как Джон Уэйн ведет за собой зеленоберетчиков. Джон Уэйн просто прекрасен в облике солдата, он чисто выбрит, одет в щегольскую тропическую форму в тропическом камуфляже, сшитую точно по фигуре.
Ботинки на его ногах блестят как черное стекло. Вдохновленные Джоном Уэйном, чудо-воины с небес [39] вступают в рукопашную со всеми Викторами Чарли [40] в Юго-восточной Азии. Он рявкает, отдавая приказ актеру-азиату, который играл Мистера Сулу в "Звездном пути" [41] . Мистер Сулу, который здесь играет арвинского [42] офицера, зачитывает свою реплику, исполненный величайшей убежденности в сказанном: "Сначала убейте ... всех вонючих конговцев ... а потом поедете домой". Морпехи-зрители взрываются ревом и хохотом. Это дико смешное кино, такого мы давно уже не видели.
Позднее, в самом конце фильма, Джон Уэйн уходит в закат с отважным мальчонкой-сиротой. Хряки смеются, свистят и предупреждают, что сейчас уписаются. Солнце садится в Южно-Китайское море, и это делает конец фильма столь же похожим на правду, как и все остальное.
Большинство летунов в зале - чисто выбритые штабные крысы, которые никогда не ходят на операции. На крысах отполированные ботинки, накрахмаленная форма и авиаторские темные очки. Крысы уставились на хряков так, будто перед ними Ангелы Ада, забредшие на балет.
Экран тускнеет, включается верхнее освещение, и одна из крыс говорит: "Хряки гребаные... скоты, и ничего боле..."
Хряки оборачиваются. Один из хряков поднимается. Направляется к ряду, где расселись крысы.
Крысы смеются, пихают друг друга, передразнивают хряка, изображая, какое сердитое у него лицо. И вдруг замолкают. Они не могут отвести глаз от этого лица, на котором появляется улыбка. Хряк улыбается, будто ему известен какой-то жуткий секрет.
Аэродромные крысы не спрашивают у хряка, почему он так улыбается. Они понимают, что лучше им этого не знать.
Еще один хряк вскакивает, хлопает улыбающегося хряка по руке и говорит: "Да на хер, Мудила. Ерунда. Этих мудаков нам херить ни к чему".
Улыбающийся морпех делает шаг вперед, но тот, что поменьше, преграждает ему путь.
Крысы решают воспользоваться этой задержкой в продвижении улыбающегося хряка. Они пятятся спиной вперед по проходу до самой двери и там, запинаясь, вываливаются на солнечный свет.
Я говорю:
- Ну не херня? А говорят, хряки все сплошь убийцы. По мне, так вы, девчонки, на убийц и не похожи.
Улыбающийся хряк уже не улыбается. Он говорит:
- Так-так-так, сукин сын...
- Не лезь, Мудила, - говорил маленький морпех. - Я этого засранца знаю.
Мы с Ковбоем бросаемся друг на друга, боремся, пихаемся и колотим друг друга по спинам.
- Старый ты козел. Как ты? Что нового? Кого успел поиметь? Только твою сестренку. Ну, лучше уж сестренку, чем маманю, хоть у меня и маманя ничего.
- Слушай, Джокер, а я уж размечтался, что больше с тобой, говнюком, не встречусь. Я уж так надеялся, что призрак комендор-сержанта Герхайма из Пэррис-Айленда никогда тебя не выпустит, что уж он-то обеспечит тебе мотивацию.
Я смеюсь:
- Ковбой, засранец этакий. А выглядишь ты сурово. Вот не знал бы, что ты крыса прирожденная - испугался бы.
Ковбой фыркает.
- Знакомься, это Скотомудила. Вот он - суровый малый.
Здоровенный морпех ковыряет пальцем в носу.
- Проверять не рекомендую, ептать.
Лента с пулеметными патронами крест-накрест перехватывает его грудь, поэтому выглядит он как самый настоящий здоровенный мексиканский бандит.
Я говорю:
- А это Стропила. Он не ходячая фотолавка. Он фотограф.
- Ты фотограф, да?
Мотаю головой.
- Я - военный корреспондент.
Скотомудила оскаливается, обнажая гнилые клыки.
- И много войны повидал?
- Хорош трындеть, урод. Мой откат - п...ц всему. У меня в два раза больше операций, чем у любого хряка в I корпусе [43] . Сюда я так, потащиться заехал. А контора моя в Фубае.
- Правда? - Ковбой толкает меня кулаков в грудь. - Это наш район. Первый Пятого [44] . Рота "Дельта" [45] - самая крутая, самая ладная, самая нахальная. Мы сегодня утром сюда на попутках добрались. Заслужили чуток халявы, потому что наше отделение похерило боку Викторов Чарли. Мы ведь душегубы и сердцееды. Ты там спроси только, где отделение "Кабаны-Деруны" из первого взвода. Мы из людей сита делаем, брат, и дырки свинцом затыкаем.
Я ухмыляюсь.
- Сержант Герхайм мог бы гордиться, если б это услышал.
- Да, - отвечает Ковбой, кивая головой. - Да, согласен.
Смотрит куда-то в сторону.
- Терпеть этот Вьетнам не могу. У них тут даже лошадей нет. Охренеть можно - на весь Вьетнам ни одной лошади.
Ковбой разворачивается и знакомит нас с мужиками из своего отделения: Алиса, чернокожий, такой же здоровяк, как и Скотомудила, Донлон - радист, младший капрал Статтен - главный в третьей огневой группе, Док Джей - флотский санитар [46] , С.А.М. Камень; и командир отделения "Кабаны-Деруны" Бешеный Эрл.
У Бешеного Эрла на плече висит кольтовская автоматическая винтовка M16, но в руках ещё и духовое ружье "Ред райдер". Он тощий, будто из концлагеря сбежал, а все лицо его состоит из длинного острого носяры и пары запавших щек по сторонам. Глаза увеличены толстыми стеклами, и одна дужка дымчатых очков, какие выдают в морской пехоте, прикручена проволокой, намотать которой можно было бы и поменьше. "По коням", - говорит он, и хряки начинают собирать свои вещи, винтовки M16, гранатометы M79 и захваченные у врага АК-47, рюкзаки, бронежилеты и каски. Скотомудила поднимает пулемет M60 и упирает приклад в бедро, направив черный ствол вверх под углом в сорок пять градусов. Скотомудила крякает. Бешеный Эрл поворачивается к Ковбою и говорит:
- Надо б нам поторапливаться, братан. Мистер Недолет нам сердца повышибает, если опоздаем.
Ковбой собирает свой скарб. "Так точно, Эрл. Но ты с Джокером сначала переговори. Мы на острове вместе были. Он про тебя такого распишет - знаменитым станешь".
Бешеный Эрл глядит на меня. Лицо его не выражает ничего.
- Именно так. Меня Бешеный Эрл зовут. Гуки [47] меня страшно любят, пока я их не грохну. Потом уже не любят.
Я ухмыляюсь.
- Именно так.
Бешеный Эрл ухмыляется, выставляет вверх большие пальцы, говорит: "Выдвигаемся, Ковбой" и выводит отделение из кинотеатра.
Ковбой пихает меня в плечо.
- Вот это, братан, мой бесстрашный командир. А я - командир первой огневой группы. Скоро командиром отделения стану. Жду вот только, когда Эрла похерят. Или он просто спятит на хер. Сам-то Эрл именно так главным стал. До него у нас главным старина Сток был. Просто суперхряк. Свихнулся напрочь. Ничего, совсем скоро и мой черед придет.
- Ну, Ковбой, ты там не расслабляйся. Не забывай, какой ты дурень. Ты же сам о себе позаботиться, и то не можешь. Помнишь, как легко я тебя завалил, когда сержант Герхайм заставил меня снайпера изображать? Я вот как думаю: надо бы Мудне твою маманю сюда на самолете доставить, чтобы она с тобою вместе по джунглям шастала.
Ковбой делает несколько шагов к двери, оборачивается, машет рукой, улыбается.
Показываю ему средний палец.
* * *
Когда Ковбой уходит за своим отделением, мы с Стропилой смотрим мультики про розовую пантеру. Потом берем свои винтовки и отправляемся в лавку, которая по виду ничем не отличается от обычного склада. Покупаем там всякую недорогую хавку.
Стоим в очереди, чтобы расплатиться за хавку военными платежными чеками [48] . Стропила мнется, придумывает, как бы получше сказать.
- Джокер, я хочу... Куда-нибудь. Я на операцию хочу. Я в стране уже почти три месяца. Три месяца. А чем занимаюсь? Только рукопожатия щелкаю на наградных церемониях. Номер десять, хуже некуда. Мне надоело уже. Какая-нибудь школьница - и та бы справилась.
Он протягивает чеки миловидной кассирше-вьетнамке.
Когда мы выходим за дверь, юный вьетконговец-стажер принуждает меня капитулировать и разрешить ему почистить мне ботинки, а тем временем его старшая сестренка демонстрирует свою грудь Стропиле.
- Не гоношись, Строп, тебе же лучше будет. Успеешь ещё и на операцию.
- Ну, Джокер, помоги, а? Как я смогу географии учить, если мира не видел? Забери меня с собой в Фубай. Договорились?
- Ага, а там тебя похерят на первой же операции, и я же буду виноват. Вернусь в Мир, а там твоя маманя меня отыщет. Она ж меня до усрачки отмудохает. Никак нет, Строп. А я ведь не сержант, я всего лишь капрал. И ответственности за твою тощую задницу не несу.
- А вот и несешь. Я же только младший капрал.
* * *
Мы с Стропилой заходим в контору Объединённой службы организации досуга войск [49] и обмениваемся скользкими шуточками с девчонками из Красного креста, которые в ответ хлопают широко раскрытыми глазами и угощают нас круглыми пончиками [50] . Мы спрашиваем девчонок из Красного креста, не думают ли они, что этими пончиками мы должны удовлетворять свои плотские желания, а они отвечают, что больше дырки от пончика мы ничего не заслуживаем.

В конторе лежат кучи и кучи писем, которые пишут нам дети из Мира.
* * *
Дорогие Солдаты в боевой готовности:
Мы узнали, что во Вьетнаме все самые смелые, живые или мертвые. Мы все стараемся помочь вам вернуться домой в свои дома. Мы покупаем облигации. Мы помогаем Красному кресту помогать солдатам. Мы поможем вам и вашим союзникам прийти обратно. Если можно, мы пошлем вам подарки.
С приветом из вашей страны,
Чери
* * *
Дорогой боевой товарищ:
Мне восемь лет. У меня есть брат. У меня есть сестра. Там, наверно, грустно.
Искренне Ваш,
Джефф
* * *
Дорогой американец:
Мне хотелось бы поговорить с тобой по-настоящему, а не через открытку. У нас есть собака, она такая четкая. Она черная, с длинными волосами. Меня зовут Лори. Я всегда буду упоминать о тебе в своих молитвах. Скажи всем, что я люблю их всех, и тебя тоже. Ну, пока.
Твой друг Лори
* * *
Стропила читает эти письма вслух. Он ещё способен умиляться.
А по мне эти письма - что туфли для покойников, которые ходить уже не могут.
* * *
Когда начинает темнеть, мы с Стропилой добираемся на попутках до хибары, отведенной для информбюро в расположении штаба 1-й дивизии морской пехоты.
Стропила пишет письмо матери.
Достаю черный маркер и ставлю жирный крест на числе 59 на крутом бедре голой женщины, которую я нарисовал в натуральную величину на фанерной перегородке позади своих нар. На моем бронежилете, на задней стороне - уменьшенная копия той же самой женщины.
Практически у каждого морпеха во Вьетнаме есть свой стариковский календарь его срока службы - обычных 365 дней и еще двадцать как бесплатное приложение за то, что он морпех. Некоторые рисуют их маркерами на бронежилетах. Некоторые украшают ими каски. Некоторые накалывают. Есть и трафаретные картинки Снупи, на которых его собачье тело разделано на части бледно-голубыми чернилами, или каска с парой ботинок - "Старик". Рисунки бывают разные, но самый популярный - полуженщина-полудевочка с большим бюстом, которая раскроена на кусочки, как сборная картинка-головоломка. Каждый день очередная деталь ее соблазнительного анатомического устройства затушевывается, а та, что между ног, естественно, остается на последние несколько дней в стране.
Сидя на шконке, я печатаю на машинке свой отчет о высоте 327, этом оазисе для военнослужащих, о том, как всем нам, добропорядочным юным гражданам Америки, гарантируются здесь ежедневные рационы хавки, и о том, как те из нас, кому повезет посетить тылы, смогут посмотреть, как Мистер Джон Уэйн с помощью каратэ забивает Викторов Чарли до смерти в цветных мультиках про войну в каком-то другом Вьетнаме.
Статья, которую я пишу на самом деле - шедевр. Требуется настоящий талант, чтобы убедить людей в том, что война - это прекрасное приключение. Поезжай один, приезжайте все в экзотический Вьетнам, жемчужину Юго-Восточной Азии, здесь вы познакомитесь с интересными людьми, наследниками древней культуры, которые пробудят в вас интерес к жизни... а ещё вы сможете их убить. Стань первым парнем из своего района, кто откроет официальный счет убитым врагам.
Валюсь в койку. Пытаюсь уснуть.
Заходящее солнце заливает оранжевым светом рисовые поля за проволочным заграждением.
Полночь. Где-то под нами, в деревне Догпэтч [51] , гуки запускают фейерверки, отмечая вьетнамский Новый год. Мы с Стропилой забрались на жестяную крышу нашей хибары, откуда лучше видны салюты посерьезнее, освещающие аэродром Дананга. 122-миллиметровые ракеты падают с темного неба. Я вскрываю банку "B-3" [52] , и мы едим джонуэйновские печенюшки [53] , макая их в ананасный джем.
Не прекращая жевать, Стропила говорит:
- Я думал, должно быть перемирие, ведь Тэт у них - великий праздник.
Пожимаю плечами.
- Ну, наверное, лишь из-за того, что сегодня праздник, трудно отказаться от удовольствия пострелять по тем, кого уже давно пытаешься пристрелить.
И вдруг "у-у-у-ш-ш-ш..."
Это по нам.
Я спрыгиваю с крыши.
Стропила, раскрыв от изумления рот, вскакивает на ноги. Он смотрит на меня сверху вниз как на сумасшедшего.
- Что...
Мина разрывается на палубе в пятидесяти ярдах от нас.
Стропила слетает с крыши.
Рывком поднимаю Стропилу на ноги. Пихаю его. Он валится в блиндаж из мешков с песком.
Повсюду вокруг холма оранжевые пулеметные трассеры взлетают к небу. Летят в противника мины. Бьет артиллерия. В нас летят ракеты. Осветительные заряды вспыхивают над рисовыми полями. Ракеты блестят, плавно скользя вниз на миниатюрных парашютах.
Пару секунд прислушиваюсь, потом хватаю за шкирку Стропилу и втягиваю его в хибару.
- Хватай оружие.
Беру свою M16. Щелкаю магазином. Кидаю набитый магазинами подсумок Стропиле.
- Вставляй магазин, и патрон - в патронник. Заряжай.
- Но ведь так не положено.
- Делай что говорят.
За дверью штабные из окружающих хибар несутся, запинаясь, в стрелковые ячейки на рубеже обороны. Они в одном исподнем, ежатся в мокрых окопах. Напряженно вглядываются в темноту за проволокой.
Там, внизу, на аэродроме Дананга, ракеты Виктора Чарли ливнем бьют по бетонным конюшням, где крыло авиации морской пехоты держит свои штурмовики F-4 "Фантом". Ракеты мерцают как фотовспышки. Затем вспышки лопаются. И раздаётся барабанный бой.
* * *
Информбюро на высоте напоминает карнавал, на который все пришли в зеленых костюмах - много-много человек. Служаки так и хотят показать себя бесстрашными командирами. Новички готовы обмочиться от страха. Говорят все сразу. Все ходят взад-вперед и смотрят туда-сюда, ходят и смотрят. Большинство из этих ребят в говне еще ни разу не были. Зверство не волнует их так, как волнует оно меня, потому что так, как я, они им еще не прониклись. Им страшно. С ними смерть еще не побраталась. Потому они и не знают, о чем говорить. Они не знают, что им надо делать.
Входит наш начальник майор Линч и приводит всех в кондицию. Он сообщает, что Виктор Чарли воспользовался праздником Тэт и начал наступление по всему Вьетнаму.
Нападению подверглись все основные объекты во Вьетнаме, имеющие военное значение.
В Сайгоне посольство Соединенных Штатов захвачено отрядами смертников [54] . Кхесань тоже вот-вот захватят, как Дьенбьенфу [55] . Термин "укрепленный район" отныне потерял всякое значение. Всего в пятидесяти ярдах от нас на высоте, возле генеральских апартаментов, отделение вьетконговских сапёров разнесло ранцевыми зарядами центр связи. Наш "побежденный" противник взбрыкнул поразительно мощно.
Все начинают говорить одновременно.
Майор Линч спокоен. Он стоит в центре этого бедлама и пытается отдавать нам приказания. Никто не слушает. Он заставляет нас себя услышать. Его слова вылетают отрывисто, как пули из пулемета.
- Задернуть молнии на бронежилетах. Ты, морпех, каску надень. Примкните магазины, но не досылайте патрон в патронник. Всем приказываю заткнуться на хер. Джокер!
- Ай-ай, сэр.
За спиной майора Линча флаг Корпуса морской пехоты - кроваво-красный, с орлом, земным шаром и золотым якорем, на нем надписи: U.S.M.C. и Semper Fidelis. Майор стучит пальцем мне по груди.
- Джокер, я приказываю снять этот чертов значок. Ну, как это будет выглядеть? - тебя убьют, а у тебя пацифик на груди.
- Ай-ай, сэр!
- Двигай в Фубай. У капитана Января сейчас каждый на счету.
Стропила делает шаг вперед.
- Сэр? Можно мне поехать с Джокером?
- Что? Громче говори.
- Я Комптон, сэр. Младший капрал Комптон. Я из фото. Хочу в говне побывать.
- Разрешаю. И - добро пожаловать на борт.
Майор отворачивается, начинает орать на новичков.
Я говорю:
- Сэр, я думаю, что не...
Майор Линч раздраженно оборачивается ко мне.
- Ты еще здесь? Исчез, Джокер, и порезче. И салагу забирай. Отвечаешь за него.
Майор отворачивается и начинает рявкать, отдавая приказы по организации обороны информбюро 1-й дивизии морской пехоты.
На аэродроме Дананга царит хаос, вражеские ракеты похерили кучу хибар, морпехов и "Фантомов". Обращаюсь к крысе в очках с толстыми стеклами. Крыса читает сборник комиксов. Используя свой голос как командное средство, довожу до этой крысы, что я офицер и имею личное поручение от командующего корпуса морской пехоты. Мы со Стропилой занимаем приоритетное место в очереди, и потому вынуждены ждать всего девять часов, пока вместе с сотней служак из морской пехоты не запихиваемся во чрево транспортника C-130 "Геркулес", как в пещеру.
В тысячах футов под нами Вьетнам выглядит как узкая полоска драконьего дерьма, которую бог усыпал игрушечными танками, самолетами и множеством деревьев, мух и морских пехотинцев.
Мы заходим на посадку на военную базу Фубай. Стропила прижимает к себе три черных "Никона", как железных младенцев.
Я смеюсь: "Когда хряки увидят, что знаменитый Стропила наконец-то прибыл, они сразу поймут, что войне конец".
Стропила ухмыляется.
* * *
Стропила получил свое прозвище в ту ночь, когда свалился со стропил в клубе "Тандербэрд" (это лавка для солдат в районе штаба 1-й дивизии морской пехоты). Для развлечения зрителей, которые набили зал до отказа, привезли юмориста из Австралии и двух толстых теток из Кореи, исполнительниц танца живота. Стропила был упившись в доску, но удержать его я не смог, потому что и сам был не лучше. Места нам достались сзади, возле дверей, и Стропила решил, что единственная возможность рассмотреть полуголых танцовщиц получше - залезть на стропила и повиснуть там над зеленой массой морпехов.
Генерал Моторс со своим штабом тоже заглянул, чтобы посмотреть на представление. Время от времени такое случалось - генерал Моторс не любил отрываться от своих морпехов.
Стропила просвистел со стропил как зеленая бомба, разнес вдребезги генеральский столик, залил всех пивом, раскидал все сушки и генерала вместе с четырьмя офицерами его штаба так, что они шлепнулись на свои высокопоставленные задницы.
Сотни рядовых и сержантов решили, что Стропила - минометный снаряд неизвестного образца, и превратились в плотную кучу зеленых тряпок. Затем из кучи начали высовываться отдельные головы.
Офицеры штаба схватили Стропилу, рывком привели его в вертикальное положение и начали вопить, вызывая вэпэшников [56].
Генерал Моторс поднял руку. На зал опустилась тишина. В отличие от многих других генералов морской пехоты, генерал Моторс действительно выглядел как генерал морской пехоты, с серыми глазами оттенка оружейного металла, с лицом грубым, но выразительным. В общем, с лицом кроманьонского святого. Его тропическое обмундирование было накрахмалено, стрелки остры как бритвы, рукава рубашки аккуратно закатаны.
Стропила уставился на генерала, улыбаясь как дурак набитый. Его шатнуло в сторону. Он попытался было сделать шаг, но выяснил, что ходить не в состоянии. Ему и стоять-то на месте было нелегко.
Генерал Моторс приказал убрать остатки разбитого стола. Затем предложил Стропиле свой собственный стул.
Стропила постоял, посмотрел на генерала, потом на офицеров штаба, которые все еще не могли прийти в себя от возмущения, потом на меня, и снова на генерала.
Улыбнулся и свалился на складной металлический стул.
Генерал кивнул и присел на пол рядом со Стропилой. Жестом приказал офицерам штаба усесться на пол рядом с собой (что они и сделали, по-прежнему в состоянии крайнего недовольства).
Следующим жестом генерал приказал артистам продолжать представление.
Юморист из Австралии и потные танцовщицы продолжали стоять в замешательстве.
Стропила встал.
Покачался немного и, обмякнув, свалился на палубу рядом с генералом. Обвил ему плечи рукой. Генерал Моторс смотрел на него, не выражая никаких эмоций. Стропила сказал: "Слушай, брат, а я летать умею. Видал, как я летал?" Сделал паузу. "Ты думаешь... пьян ли я? Типа, в доску я пьян или в доску я пьян?" Осмотрелся. "Джокер? А где Джокер?" Но я все еще пробирался к нему, запинаясь о разгневанных крыс. "Джокер - мой брат, сэр. Мы, рядовой и сержантский - сплоченный состав, понял? Неоспоримо. А вон тех сексуальных баб я люблю. Вас понял, прием..." И, с серьезным лицом: "А кто проведет меня через заграждение? Сэр? Где Джокер?" Он осмотрелся, но меня не увидел.
"Я же там запутаюсь. Или подорвусь. Сэр? СЭР! Я на мину наступлю. Мне бы брата отыскать, сэр. Я не хочу снова в колючке путаться. Джокер!"
Генерал Моторс посмотрел на Стропилу и улыбнулся.
- Спокойно, сынок. Морские пехотинцы никогда не бросают раненых.
Стропила посмотрел на генерала с выражением, с каким пьяницы глядят на людей, изрекающих нечто такое, что находится выше их понимания. Потом улыбнулся. Кивнул головой.
- Ай-ай, сэр.
Юморист из Австралии и мясистые исполнительницы танцев живота возобновили действо, которое заключалось в основном в том, что юморист отпускал плотские шуточки каждый раз, когда большая нежная грудь у какой-нибудь из танцовщиц вываливалась из ее крохотного золотого костюма. Действо имело сокрушительный успех у зрителей.
К концу представления Стропила мог удерживаться на ногах только в присутствии стенки, на которую мог бы опереться. Генерал Моторс взял руку Стропилы, положил ее себе на плечи и вывел Стропилу из солдатского клуба. Оставив офицеров штаба позади, он помог Стропиле проковылять вниз по холму, по узкой тропе, проложенной через проволочные путанки и спирали.
Покидая клуб "Тандербэрд", рядовой и сержантский состав наблюдал за этим маленьким представлением, кивая головами и заключая: "Достойно. Номер один" [57] .
И добавляли: "Именно так".
* * *
C-130 "Геркулес" крутит пропеллерами, выруливая на стоянку. Тяжелая транспортная дверь обрушивается на полосу. Мы с Стропилой выпрыгиваем вместе с остальными попутчиками.
На левую сторону аэродрома согнали в кучу три поврежденных C-130. С правой стороны - каркас еще одного С-130 с выпущенными наружу внутренностями, обугленный, еще дымящийся. Люди в космических костюмах из фольги прыскают на разорванный металл белой пеной.
Мы со Стропилой шлепаем с поля и топаем по заново раскисшей грунтовке до рубежа обороны военной базы Фубай, что расположена где-то в миле от аэродрома и тридцати четырех милях от ДМЗ [58].
Фубай - это большая раскисшая лужа, разбитая на сектора идеально ровными рядами щитовых хибар. Самое крупное строение в Фубае - штаб 3-й дивизии морской пехоты. Это большое деревянное здание возвышается здесь символом нашей мощи и храмом для тех, кто влюблен в эту мощь.
Мы останавливаемся у блиндажа охраны. Здоровый дубина-вэпэшник приказывает нам разрядить оружие. С щелчком выбрасываю магазин из своей M16. Стропила выполняет то же самое. Я пристально смотрю на дубину-вэпэшника, чтобы показать ему, что намерен играть по своим правилам. Он черкает на дощечке огрызком желтого карандаша.
Неожиданно вэпэшник толкает Стропилу в грудь своей каштановой деревянной палкой.
- Салага?
Стропила кивает.
- В наряд пойдешь. Будешь для моих блиндажей мешки песком заполнять.
Вэпэшник указывает согнутым пальцем на блиндаж охраны посередине дороги. Из блиндажа выгрызен здоровый кусок. Минометный снаряд пробил один ряд мешков и раскромсал другой, из которого высыпался песок.
Я говорю: "Он со мной".
С презрительной ухмылкой сержант напрягается под своим новехоньким, чистым полевым обмундированием штатовского образца. На белом чехле его каски красным выведено "Военная Полиция", ремень белый с золотой пряжкой, на которой орел, земной шар и якорь, ярко блистает новенький пистолет сорок пятого калибра, как и черные штатовские ботинки, начищенные до блеска. Дубина-вэпэшник самодовольно купается в своей власти, разрешающей ему требовать обыденных мелочей. "Он будет делать, что я скажу. Кап-рал" - постукивает по черным металлическим уголкам на петлицах концом своей каштановой палки. - "А я - сержант".
Я киваю. "Так точно. Точно так, служака грёбаная. Но вот он - только младший капрал. И приказы ему отдаю я".
Дубина-вэпэшник пожимает плечами. "Ну, хорошо. Хорошо, урод. Можешь отдавать ему свои приказания. А сам можешь набивать мешки песком, капрал. Много-много мешков".
Я не отрываю глаз от палубы. Изнутри меня начинает распирать нечто чреватое взрывом. Пока это давление нарастает, я ощущаю страх, ужасный напряг, а потом - как разрядка, выпуск пара: "Нет уж, тупорылая ты деревенщина. Никак нет, свинья гребаная. Нет уж, не собираюсь я. Нет, в твою рабочую команду Микки Мауса направляться я не собираюсь. И знаешь, почему? А?" Я вгоняю магазин обратно в M16 и передергиваю затвор, досылая патрон.
А вот сейчас я уже улыбаюсь. Улыбаясь, я вдавливаю пламегаситель в рыхлый живот дубины-вэпэшника и жду, когда он издаст лишь звук, любой звук, или пошевелится хоть чуть-чуть, и вот тогда я нажму на спусковой крючок.
У дубины-вэпэшника отвисает челюсть. Больше сказать ему нечего. Полагаю, он больше не хочет, чтобы я набивал его мешки песком.
Дощечка с карандашом падают на землю.
Пятясь спиной вперед, дубина-вэпэшник отступает в свой блиндаж, так и не закрыв рта и подняв руки вверх.
* * *
Какое-то время Стропила от испуга не может рта открыть.
Я говорю:
- Привыкнешь еще к местным порядкам. Другим станешь. Все поймешь.
Стропила по-прежнему молчит. Мы идем дальше. Наконец он отвечает:
- Ты же всерьез. Ты ведь мог его убить. Ни за что.
- Именно так.
Стропила глядит на меня, как будто видит в первый раз.
- Тут все такие? Ты же смеялся. Как...
- Об этом обычно не говорят. Этого не объяснишь. Вот побываешь в говне, запишешь первого убитого на личный счет - тогда поймешь.
Стропила молчит. Его переполняют вопросы, но он молчит.
- Вольно, - говорю я ему. - Не обманывай себя, Стропила, бойня тут. В этом говеном мире у тебя времени не будет, чтобы разбираться, что к чему. Что сделаешь, тем и станешь. Не рыпайся, и будь что будет. Тебе же лучше будет.
Стропила кивает, но ничего не говорит в ответ. Я понимаю, что сейчас творится у него в душе.
* * *
Информационное бюро оперативной группы "Экс-Рей" [59] , подразделения, которому поставлена задача прикрывать подразделения 1-й дивизии, временно действующие в зоне действий 3-й дивизии, представляет собой маленькую сборную хибару из бруса два на четыре дюйма, выстроенную невольными работниками. К двери из проволочной сетки приколочена красная табличка, на которой желтыми буквами написано: TFX-ISO. Крыша хибары изготовлена из листов оцинкованной жести, а стены - из мелкоячеистой сетки, назначение которой - спасать нас от жары. По бокам хибары флотские строители приколотили зеленые нейлоновые пончо. Эти пыльные полотна закатываются вверх во время дневного пекла, а ночью опускаются вниз для защиты от свирепых муссонных дождей.
Чили-На-Дом и Дейтона Дейв занимаются фотолистами перед хибарой информбюро. Чили-На-Дом - задиристый чикано из восточного Лос-Анджелеса, а Дейтона Дейв - пофигист и серфингист из богатой флоридской семьи. Они абсолютно, совершенно разные. Но друзья - не разлей-вода.
Около сотни хряков постарались втиснуться во все возможные уголки, где отыскалась тень. Каждому хряку выдан фотолист, это такой отпечатанный формуляр с пробелами для внесения личных данных, которые нужны для того, чтобы отправить фотографию хряка в газету в его родном городишке.
Дейтона Дейв фотографирует черным "Никоном", а Чили-На-Дом помогает:
- Улыбнись, гондон. Скажи п-и-и-и-ська. Следующий.
Очередной морпех из очереди становится на колено рядом с маленькой вьетнамской сироткой неизвестного пола. Чили-На-Дом сует в руку пехотинца резиновый батончик "Херши".
- Улыбнись, гондон. Скажи п-и-и-и-ська. Следующий.
Дейтона Дейв делает снимок.
Одной рукой Чили-На-Дом забирает у хряка листок, а другой выхватывает резиновый батончик.
- Следующий!
Сиротка говорит:
- Э, морпех номер один! Ты! Ты! Дашь ням-ням? Сувенира?
Сиротка цапает рукой батончик и выдергивает его из руки Чили-На-Дом. Он кусает его, но обнаруживает, что внутри всего лишь резина. Пытается содрать обертку, но не может.
- Ням-ням номер десять!
Чили-На-Дом выхватывает резиновый батончик из руки сиротки и швыряет его следующему пехотинцу.
- Поживее там. Вы что, прославиться не хотите? Кто-то из вас, может, семью этого пацана похерил, но в родном твоём городишке все должны узнать, что ты крутой морпех с золотым сердцем.
Я говорю своим фирменным голосом Джона Уэйна:
- Слушай сюда, пилигрим. Снова тащимся?
Чили-На-Дом оборачивается, замечает меня и лыбится.
- Привет, Джокер, que pasa? Может, и тащимся, парень, а может и нихрена. Эти гуковские сиротки - крутой народ. Сдаётся мне, половина из них - вьетконговские морпехи.
Сиротка уходит, ворча себе под нос, пинает камни на дороге. И вдруг, будто решив доказать, что Чили-На-Дом прав, сиротка останавливается. Он оборачивается и с двух рук одаряет нас средними пальцами. И уходит дальше.
Дейтона Дейв смеется: "Это дитя стрелковой ротой СВА командует. Грохнуть бы его надо".
Я улыбаюсь.
- Образцово работаете, девчонки. Вы оба просто прирожденные крысы.
Чили-На-Дом пожимает плечами.
- Братан! Мудня нас, бобоедов [60] , в поле не пускает. Мы слишком крутые. На нашем фоне обычные хряки хреново выглядят.
- Как тут, долбят по вам?
- Так точно, - говорит Дейтона Дейв. - Каждую ночь. Так, по нескольку выстрелов. Они типа по нам прикалываются. Ну, а я, само собой, столько успел на счет записать, что сбился уже. Но мне никто не верит! Гуки-то своих покойников с собой утаскивают. Вполне верю, что этот маленький желтый злобный народец питается своими же потерями. Следы крови от утащенных трупов повсюду, а на счет не идут. Ну, и вот, я-то герой, а капитан Январь заставляет здесь в Микки Мауса играть, вместе с этим нахалом мокрозадым.
- Капрал Джокер!
- СЭР! Пока, ребята. Пойдем, Строп.
Чили-На-Дом толкает Дейтону Дейва в грудь. "Сгоняй-ка в деревню и засувенирь мне сиротку помилее. Только чтобы грязный был, реальная вонючка".
- Джокер!
- Ай-ай, сэр!
* * *
Капитан Январь сидит в своем фанерном кубрике в глубине хибары информбюро. Капитан Январь мусолит в зубах незажженную трубку, потому что думает, что так он больше похож на отца-командира. Он не на живот, а на смерть режется в "Монополию" с Мистером Откатом. У Мистера Отката больше ти-ай, вьетнамского стажа, чем у любой другой "собаки" [61] в нашем подразделении. Капитан Январь не капитан Куиг [62], но и на Хэмфри Богарта тоже не похож [63]. Он поднимает серебряный башмачок и передвигает его на Балтик-Авеню, прибирая к рукам всю собственность по пути.
- Покупаю Балтик. И два дома. - Капитан Январь тянется за бело-фиолетовой купчей на Балтик-Авеню. "Вот и еще одна сфера моей монополии, сержант". Он расставляет на доске зеленые домики.
- Джокер, в Дананге ты боку халявы хватанул, и определенно дошел уже до кондиции, чтобы снова в поле побывать. Топай-ка в Хюэ. СВА захватила город. Там сейчас первый первого в говне.
Я медлю.
- Сэр, не известно ли капитану, кто зарубил мою статью про гаубичный расчет, который похерил целое отделение СВА одним игольчатым снарядом [64]? В Дананге одна крыса рассказала мне, что какой-то полковник мою статью похерил. Какой-то полковник сказал, что игольчатые снаряды - плод моей буйной фантазии, потому что Женевская конвенция классифицирует их как "негуманное оружие", а американские воины не позволяют себе быть негуманными.
Мистер Откат фыркает.
- Негуманное? Милое словечко. Десять тысяч дротиков из нержавеющей стали с оперением. Эти болванки, набитые такими стрелками, действительно превращают гуков в кучи обосранных тряпок. Это так точно.
- У, черт! - говорит капитан Январь. Он шлепает карточкой по походному столу. - Идешь в тюрьму - прямо в тюрьму - упускаешь куш - не получаешь двести долларов. - Капитан отправляет серебряный башмачок в тюрьму.
- Я знаю, кто загубил твою статью про игольчатый снаряд, Джокер. А вот чего я не знаю, так это кто дает врагам-репортерам наводку каждый раз, когда происходит что-нибудь неприятное - типа того белого викторчарлевского разведчика, которого похерили на прошлой неделе, из тех, кого собаки называют "Бледный Блупер [65] ". Из-за этих утечек информации генерал Моторс готов уже меня в хряки отправить. Расскажешь? Тогда и я тебе скажу. Заметано?
- Нет. Нет, капитан. Ладно, неважно.
- Номер один! Два очка! Все путем, Джокер. Тут тебе большой кусок халявы отвалили. - Капитан Январь достает конверт заказного письма из плотной бумаги и вытаскивает листок, на котором что-то написано затейливыми буквами.
- Поздравляю, сержант Джокер.
Он вручает мне листок.
"Приветствую всех читающих сей документ: сим довожу до вашего сведения, что, оказывая особое доверие и выражая уверенность в преданности Джеймса Т. Дэвиса [66] , 2306777/4312, я произвожу его в сержанты корпуса морской пехоты Соединённых Штатов Америки..."
Изучаю этот листок бумаги. Потом кладу приказ на походный рабочий стол капитана Января.
- Номер десять. Ничего не выйдет, сэр.
Капитан Январь останавливает свой серебряный башмачок на полпути.
- Что ты сказал, сержант?
- Сэр, я поднялся до ранга капрала исключительно за счет собственной военной гениальности, так же как, говорят, и Гитлер с Наполеоном. Но не сержант я. В душе я всегда капрал, им и останусь.
- Сержант Джокер, приказываю отставить игры в Микки Мауса. Тебя на Пэррис-Айленде за заслуги в звании повысили. У тебя и в стране послужной список отличный. Стаж в нынешнем звании у тебя достаточный. Заслуживаешь продвижения по службе. Другой войны сейчас нет, сержант. Твоя карьера в морской пехоте...
- Нет, сэр. Сначала мы этот народ бомбим, потом фотографируем. Мои статьи - это бумажные пули, летящие в жирное черное сердце коммунизма. Я сражаюсь за то, чтобы в этом мире лицемерие могло спокойно процветать. Мы встретились с врагом, а он, как оказалось - мы сами [67] . Война - выгодное дельце, вкладывайте в нее сыновей. Во Вьетнаме не извиняются. Arbeit Macht Frei...
- Сержант Джокер!
- Никак нет, господин капитан. Номер десять. Я капрал. Можете меня в тюрягу засадить - это все понятно. Ну, так заприте меня в Портсмутской военно-морской тюрьме [68] и держите там, покуда я не сгнию заживо, но позвольте мне сгнить капралом, сэр. Вы знаете - что надо, я делаю. Я пишу статьи про то, что Вьетнам - это азиатский Эльдорадо, населенный милыми людьми - примитивными, но целеустремленными. Война - это шумный завтрак. Войну есть весело. Она здоровье поправляет. Война излечивает рак - раз и навсегда. Я не убиваю людей. Я пишу. Это хряки убивают, я лишь наблюдаю. Я всего-то юный доктор Геббельс. Но не сержант я... Сэр.
Капитан Январь опускает серебряный башмачок на Ориентал-Авеню. На Ориентал-Авеню стоит маленький пластмассовый отель красного цвета. Капитан Январь кривится и отсчитывает 35 долларов в военных платежных чеках. Он вручает Мистеру Откату маленькие цветастые бумажки и передает ему игральные кости.
- Сержант! Я приказываю тебе нашить шевроны, соответствующие твоему званию, и если в следующий раз на тебе их не увижу, то определенно займусь твоим воспитанием. В хряки захотелось? Если не захотелось, то выполняй приказ и сними-ка с формы неуставной символ пацифизма.
Молчу в ответ.
Капитан Январь глядит на Стропилу.
- А это кто такой? Докладывай, морпех.
Стропила заикается, никак не может доложить.
Отвечаю за него:
- Это младший капрал Комптон, сэр. Салага из фото.
- Образцово. Добро пожаловать на борт, морпех. Джокер, этой ночью можешь здесь носом посопеть, а с утра направляйся в Хюэ. Завтра Уолтер Кронкайт [69] приезжает, и дел у нас будет много. Чили-На-Дом и Дейтона мне тут понадобятся. Но твое задание тоже важное. Генерал Моторс насчет него мне лично позвонил. Нам нужны хорошие, четкие фотографии. И мощные подписи к ним. Привези мне снимки мирных жителей из аборигенов, и чтобы они там были после казни, с руками, завязанными за спиной, ну, ты знаешь - заживо похороненные, священники с перерезанными глотками, младенцы убиенные. Хорошие отчеты о потерях противника привези. И не забудь соотношение убитых прикинуть. И вот что еще, Джокер...
- Что, сэр?
- Никаких фотографий с голыми. Только если изувеченные, тогда можно.
- Есть сэр.
- И еще, Джокер...
- Что, сэр?
- Постригись.
- Есть, сэр.
Когда Мистер Откат отпускает руку от своей маленькой серебряной машинки, капитан Январь восклицает: "Три дома! Три дома! Стоянка, рас-так-так! Это... Восемьдесят долларов!"
Мистер Откат выкладывает все деньги, что у него есть. "Я банкрот, капитан. Должен Вам семь баксов".
С говножадной улыбкой на лице капитан Январь сгребает чеки.
- Не врубаешься ты, как дела делаются, Мистер Откат. Вот были бы у нас в морской пехоте деловые генералы, эта война бы уже закончилась. Секрет победы в этой войне - пиар. Гарри С. Трумэн сказал как-то, что у морской пехоты машина пропаганды почти как у Сталина. Он прав был. Первая жертва войны - правда. Корреспонденты - более действенная сила, чем хряки. Хряки всего лишь убивают противника. А главное - это то, что мы напишем и как сфотографируем. Согласен, историю можно творить кровью и железом, но пишут ее чернилами. Хряки - мастера представления устраивать, но именно мы делаем из них тех, кто они есть. Нижестоящие виды войск любят прикалываться над тем, что каждый взвод морской пехоты идет в бой в сопровождении взвода фотографов-морпехов. Так точно. Морпехи более стойки в бою, потому что легенды, на которые они равняются, у них величественнее.
Капитан Январь шлепает рукой по большому мешку, который лежит на полу возле стола.
- А вот законченный продукт нашей индустрии. Моя жена любит проявлять интерес к моей работе. Сувенир попросила прислать. Я решил ей гука отправить.
У Стропилы на лице появляется такое странное выражение, что я отворачиваюсь, чтобы не расхохотаться.
- Сэр?
- Что, сержант?
- А где Топ [70] ?
- Первому отпуск без выезда из страны дали, в Дананге он. Повидаетесь, когда из Хюэ вернешься.
Капитан Январь смотрит на наручные часы. "Семнадцать ноль-ноль. Хавать пора".
По пути на хавку мы со Стропилой заходим за Чили-На-Дом с Дейтоной Дейвом и Мистером Откатом в хибару рядового и сержантского состава информбюро. Я даю Стропиле повседневную куртку с пришлепанными тут и там нашивками 101-й воздушно-десантной дивизии. На моей армейской куртке - знаки 1-й воздушно-кавалерийской. Я выбираю два потрепанных комплекта армейских петлиц, и мы нацепляем их.
Теперь у нас новые звания - мы специалисты 5-го класса, армейские сержанты. Чили-На-Дом с Дейтоной Дейвом и Мистер Откат превратились в обычных сержантов 9-й пехотной дивизии.
Мы идем хавать в армейскую столовку. У армейских еда правильная. Торты, ростбифы, мороженное, шоколадное молоко - сплошь одно добро. В нашей собственной столовке дают "Кул-Эйд" и "какашки на фанерке" - ломтики жареной говядины на тостах, а на десерт - арахисовое масло и бутерброды с мармеладом.
- Когда Топ обратно будет?
Чили-На-Дом отвечает: "Может, завтра. Январь опять твоим воспитанием занялся?"
Киваю.
- Служака поганый. Чокнутый он. Просто спятил на хер. С каждым днем все ненормальнее. Дошел уж до того, что жене в подарок решил вьетнамского жмура послать.
Дейтона говорит:
- Именно так. Но Топ ведь тоже из служак.
- Но Топ-то хоть достойный человек. Я что имею в виду: пускай Мудня ему как дом родной, нас вон заставляет свое дело делать, но он хоть всякими играми в Микки Мауса не достает. Он, когда может, собакам халявы отпускает. Нет, Топ - не служака, он профессиональный морпех. Служаки - это такая порода особая. Служака - это когда человек злоупотребляет властью, которой обладать не достоин. И на гражданке таких полно.
Сержант, начальник армейской столовки с большой сигарой во рту, решает провести выборочную проверку наших документов.
Сержант, начальник армейской столовки с большой сигарой во рту, забирает у нас из рук блестящие столовские подносы и вышвыривает нас из своей столовки.
Мы отступаем в морпеховскую столовку, где едим какашки на фанерке, пьем теплый как моча "Кул-Эйд" и болтаем о том, что армейские могли бы и дать нам засувенирить чего там у них осталось, потому что морской пехоте все равно только объедки всегда и достаются.
После хавки возвращаемся в нашу хибару, играя по пути в догонялки. Запыхавшись и продолжая смеяться, останавливаемся на минутку, чтобы опустить зеленые нейлоновые пончо, прибитые к хибаре снаружи. Ночью они будут удерживать свет внутри, а дождь - снаружи.
Валяемся на шконках и треплемся. На потолке шестидюймовыми печатными буквами красуется лозунг военных корреспондентов: "Всегда мы первыми идём, среди последних узнаём, и жизнь готовы положить за право правды не узнать".
Мистер Откат травит байки Стропиле: "Единственная разница между военной байкой и детской сказочкой состоит в том, что сказка начинается "Жили-были...", а байка начинается "Все это не херня". Ну так вот, слушай внимательно, салага, потому что все это не херня. Январь приказал мне играть с ним в "Монополию". С гребаного утра и до гребаного вечера. Каждый гребаный день недели. Подлей служаки человека нет. Они меня и так обувают, и этак, но я пока молчу. Ни слова им не говорю. Откат - п...ц всему, салага. Запомни это. Когда Люки-гуки долбят тебе в спину, а "Фантомы" хоронят их, сбрасывая бочки с напалмом - это и есть откат. Когда кладешь на человека, отдача будет - рано или поздно, но будет - только сильнее. Вся моя программа из-за служак похерена. Но откат их еще достанет, рано или поздно. Ради отката я все что хочешь сделаю".
Я смеюсь. "Откат, ты служак так не любишь, потому что сам такой".
Мистер Откат запаливает косяк. "Да ты больше всех с ними корешишься, Джокер. Служаки только с служаками и водятся".
- Никак нет. У меня столько операций, что служаки мне и слово сказать боятся.
- Операций? Чушь какая. - Мистер Откат поворачивается к Стропиле. - Джокер думает, что манда зеленая в деревне живет, дальше там по дороге. Он и в говне-то ни разу не был. Об этом так просто не расскажешь. Вот, помню, на "Хастингсе" [71] ...
Чили-На-Дом прерывает его: "Откат, да не было тебя на операции "Хастингс". Тебя еще и в стране-то не было".
- А ну-ка хапни дерьмеца и сдохни, латино гребаный. Крыса. Был я там, парень. Прямо в говне вместе с хряками, парень. У этих мужиков - стержень, понял? Крутые типы. А побудешь в говне рядом с хряками, так побратаешься с ними раз и навсегда, понял?
Я фыркаю.
- Байки.
- Так, значит? Ты в стране сколько пробыл-то, Джокер? А? Сколько ти-ай у тебя? Сколько времени в стране, мать твою? А тридцать месяцев не хочешь, крыса? У меня уж тридцать месяцев в стране. Так что был я там, парень.
Я говорю:
- Стропила, не слушай ты всей этой хрени, что Мистер Откат несет. Иногда он думает, что это он Джон Уэйн.
- Так точно, - говорит Мистер Откат, - слушай Джокера, салага, слушай. Он знает ти-ти - всего ничего. А если чего нового и узнает, так только от меня. Сразу видно, что в говне он ни разу не был. Взора у него нет.
Стропила поднимает голову: "Нет чего?"
- Тысячеярдового взора. У морпеха он появляется, когда он слишком долго в говне пробудет. Ну, типа ты реально видел что-то... по ту сторону. У всех боевых морпехов появляется. И у тебя будет.
Стропила говорил: "Да ну?"
Мистер Откат пару раз пыхает косяком и передает его Чили-На-Дом.
- Давным-давно, когда я сам еще салагой был, я в бога не верил... - Мистер Откат вытаскивает из кармана рубашки зажигалку "Зиппо" и сует ее Стропиле. - Видишь? Тут написано: "БогБог! Мы с тобою заодно, понял?" - Мистер Откат хихикает. Такое впечатление, что он пытает навести взгляд на какой-то далекий предмет. - Да уж, в окопах атеистов не остается. Ты сам молиться начнешь.
Стропила глядит на меня, усмехается, отдает зажигалку Мистеру Откату. "У вас тут много чему научишься".
Я строгаю кусок доски от патронного ящика своим ножом для джунглей К-бар [72] . Вырезаю деревянный штык.
Дейтона Дейв говорит: "Помните то малолетнее гуковское создание, которое хотело батончик съесть? Оно меня укусило. Я ведь в деревню пошёл, сироток подыскать, тут в засаду к этому юному Виктору Чарли и угодил. Подбежал и чуть кусок руки не отхватил". Дейтона поднимает левую руку, показывая маленькие красные полумесяцы, оставленные зубами. "Там детишки утверждают, что наш ням-ням номер десять. Как бы бешенством не заболеть".
Чили-На-Дом усмехается. Он поворачивается к Стропиле. "Именно так, салага. Здесь ты тогда понимаешь, что достаточно просолился, когда банки с консервами начинаешь бросать не детям, а в детей".
Я говорю: "Мне определённо опять в говно пора. Столько недель прошло, а я за это время ни одного выстрела в гневе праведном не слышал. Тоска смертная. Как в Мире мы потом будем к жизни привыкать? День без крови - что день без солнца".
Чили-На-Дом говорит:
- Не парься. Та старая мамасана, что нам одежки стирает, рассказывает такие вещи, что про них даже служаки из разведки не знают. Она говорит, что в Хюэ вся гребаная Северовьетнамская армия крепко окопалась в старой крепости, которая зовется Цитадель. Тебе оттуда не вернуться, Джокер. Виктор Чарли попадет тебе прямо в сердце. Мудня отправит твою худосочную задницу домой в алюминиевом ящике за триста долларов, и будешь ты там весь такой разодетый, как служака, на тебя там напялят мундир из парадного комплекта. Только шляпу белую не дадут. И штанов тоже. Штанов они не дают. И все твои школьные приятели, и все родственники, которых ты один хрен никогда не любил, придут на твои похороны, и будут называть тебя добрым христианином, и будут говорить о том, что ты герой, потому что разрешил себя похерить в борьбе за разгром коммунизма, а ты будешь лежать себе там с окоченевшей жопой, дохлый как селедка".
Дейтона Дейв усаживается на раскладушке: "Иногда можно и погеройствовать чуток, но это если перестать за жопу свою волноваться, если тебе все похрен станет. Но гражданские ведь не понимают ни хрена, поэтому ставят статуи в парках, чтобы на них голуби гадили. Гражданские ничего не понимают. Предпочитают ничего не понимать".
Я говорю: "Злые вы. Неужто американский образ жизни больше не любите?"
Чили-На-Дом качает головой. "Никто из Викторов Чарли не насиловал моих сестер. Хо Ши Мин не бомбил Перл-Харбор. Мы здесь в плену. Мы военнопленные. У нас отобрали свободу и отдали ее гукам, но гукам она не нужна. Для них важнее остаться живыми, чем свободными".
Я фыркаю. "Именно так".
Заштриховываю маркером очередной фрагмент на бедре голой женщины, нарисованной на спине бронежилета. Число 58 исчезает. Ещё пятьдесят семь дней в стране - и подъем.
Полночь. Скука становится невыносимой. Чили-На-Дом предлагает убить время, замочив пару-другую наших маленьких мохнатых друзей.
Я объявляю: "Крысиные гонки!"
Чили-На-Дом спрыгивает с брезентовой раскладушки и направляется в угол. Он разламывает джонуэйновскую печенюшку. В углу мы сделали треугольный загон, приколотив доску в шесть дюймов высотой. В обожжённой доске проделано небольшое отверстие. Чили-На-Дом запихивает кусочки печенья под доску. Потом он вырубает свет.
Я бросаю Стропиле один из своих ботинок. Ясное дело, он не понимает, что с ним делать. "Что..."
Ш-ш-ш.
Мы сидим в засаде, наслаждаясь предвкушением грядущего зверства. Пять минут. Десять минут. Пятнадцать минут. Наконец вьетконговские крысы начинают выползать из нор. Мы застываем. Крысы мечутся по стропилам, лезут вниз по матерчатым стенкам, спрыгивают на фанерную палубу с негромкими шлепками, бесстрашно передвигаются в темноте.
Чили-На-Дом дожидается, пока все это мельтешение не сосредоточится в углу. Тогда он выпрыгивает из койки и включает верхний свет.
Все, за исключением Стропилы, в ту же секунду вскакивают на ноги и собираются полукругом вокруг угла хибары. Крысы посвистывают и повжикивают, цепляясь розовыми лапками за фанеру. Две или три вырываются на свободу - они или очень уж храбрые или совсем одурели от ужаса (в таких ситуациях мотивы поведения уже несущественны), и бегут прямо по нашим ногам, прорываются между ног и сквозь смертельный строй старательно целящихся ботинок и вонзающихся в пол штыков.
Но большинство крыс сбиваются в кучку под доской.
Мистер Откат достает банку с бензином для зажигалок из своего бамбукового рундука. Он прыскает бензином в дырочку, проделанную в доске.
Дейтона Дейв чиркает спичкой. "Берегись, взрываю!" Бросает горящую спичку в угол.
Доска с хлопком охватывается пламенем.
Крысы разлетаются из-под доски, как осколки от гранаты, заряженной грызунами.
Крысы охвачены огнем. Крысы превратились в маленьких пылающих камикадзе, они мечутся по фанерной палубе, бегут под шконками, по нашим вещам, носятся по кругу, все быстрее и быстрее, куда попало, лишь бы туда, где нет огня.
- На тебе! - Мистер Откат орет как сумасшедший. - "На! На!" Он разрубает крысу напополам своим мачете.
Чили-На-Дом удерживает крысу за хвост, та визжит, а он забивает ее насмерть ботинком.
Я бросаю свой К-бар в крысу на другой стороне хибары. Здоровенный нож пролетает мимо, втыкается в пол.
Стропила не понимает, что ему делать.
Дейтона Дейв вертится как волчок с винтовкой с примкнутым штыком, идя в атаку на горящую крысу, как истребитель в воздушной схватке. Дейтона преследует безумно мечущуюся зигзагами крысу, крутится на месте, перескакивает через препятствия, с каждым шагом сокращая дистанцию. От наносит по крысе удар прикладом, а затем колет штыком, снова, снова и снова. "Эта на счет пошла!"
И вдруг битва кончается, так же неожиданно, как и началась.
После крысиных гонок все сваливаются в изнеможении. Дейтона быстро и шумно дышит. "Уффф. Хороший у них отряд был. Реально крутой. Я уж думал, у меня сердечный приступ случится".
Мистер Откат кашляет, фыркает. "Слышь, салага, сколько на счёт записал?"
Стропила все так же сидит на своей брезентовой койке с моим ботинком в руке. "Я ... нисколько. Все так быстро было".
Мистер Откат смеется: "Слышь, а ведь прикольно бывает убить кого-нибудь, кого разглядеть можно. Ты побыстрее в кондицию входи, салага. В следующий раз крысы будут с оружием в руках".
Дейтона Дейв вытирает лицо грязной зеленой нательной рубашкой. "Да все нормально у салаги будет. Отвали ему халявы. У Стропилы пока инстинкта убийцы нет, вот и все. У меня вот есть, я где-то с пятьдесят мог бы на счет занести. Но все знают, что гуковские крысы своих мертвецов с собой утаскивают".
Мы начинаем швырять чем попало в Дейтону Дейва.
* * *
После небольшого передыха мы собираем поджаренных крыс и выносим их на улицу, чтобы провести ночные похороны.
Несколько парней из взвода обеспечения, который расположился в соседней хибаре, выходят на улицу, чтобы засвидетельствовать свое почтение.
Младший капрал Уинслоу Славин, главный у военных трубопроводчиков, подгребает к нам в своем заляпанном зеленом летном комбинезоне. Комбинезон изорван, покрыт пятнами краски и масляными разводами.
- Всего шесть? Херня. Прошлой ночью мои ребята семнадцать сделали. Все официально подтверждены.
Я отвечаю:
- Так у вас там крысы-то тыловые были. Битва у вас между крысами вышла. А эти крысы - бойцы вьетконговской морской пехоты. Крутейшие хряки.
Я поднимаю одну из крыс. Поворачиваюсь к военным трубопроводчикам. Держу крысу на весу и целую ее.
Мистер Откат смеется, подбирает одну из мертвых крыс, откусывает кончик хвоста. Проглотив, Мистер Откат говорит: "У-м-м-м... Люблю я хрустящих зверушек [73] ". Он ухмыляется, подбирает другую мертвую крысу, предлагает ее Стропиле.
Стропила замирает. Даже рта открыть не может. Только на крысу пялится.
Мистер Откат смеется.
- В чем дело, салага? Не хочешь стать реальным душегубом?
Мы хороним вражеских крыс со всеми военными почестями - выковыриваем в земле неглубокую могилку и сваливаем их туда.
Мы поем:
Приходи-ка песни петь,
И с нами пить и есть.
Эм-И-Ка... Ка и И. Эм-А-У и Эс.
Микки Маус, Микки Маус...
- Господи! - говорит Мистер Откат, глядя в неопрятное небо. - Эти крысы погибли как морпехи. Отвали им там халявы. А-минь.
Мы все повторяем: "А-минь".
После похорон мы еще какое-то время издеваемся над военными трубопроводчиками и возвращаемся в нашу хибару. Лежим без сна в койках. Долго обсуждаем подробности битвы и похорон.
Потом пытаемся заснуть.
* * *
Проходит час. Начинается дождь. Мы заворачиваемся в подкладки от пончо и молимся, чтоб скорее рассветало. Муссонный дождь холоден и плотен, и всегда начинается без предупреждения. Ветер колотит водяными струями в пончо, которые развешаны по стенам хибары, чтобы защищать нас от дурной погоды.
Ужасающий звук падающих снарядов...
Это по нам.
- Черт! - говорит кто-то. Никто не шевелится.
Стропила спрашивает: "Это..."
Я отвечают: "Именно так".
Отзвуки взрывов начинаются где-то за проволокой и приближаются, как шаги какого-то монстра. Отзвуки превращаются в бухающие удары. Бух. Бух. Бух! А затем надвигаются свист и рев.
Бах!
Ритмичная дробь дождя нарушается звяканьем и бряканьем осколков по жестяной крыше.
Мы все соскакиваем со шконок с оружием в руках, как детали одного большого механизма - даже Стропила, который уже начинает врубаться в здешнюю жизнь.
Под бьющими струями холодного дождя бежим к нашему блиндажу.
На переднем крае гремят пулеметы M60, грохают гранатометы M70, мины с глухими тяжёлыми хлопками вылетают из труб минометов.
Осветительные ракеты взрываются вдоль всего заграждения живописными кустами зеленого огня.
В мокрой пещерке, образованной мешками с песком, мы сбиваемся в кучку, локоть к локтю, в мокром белье, задавленные темнотой, беспомощные, как пещерные люди, прячущиеся от чудовища.
- Лишь бы они просто по нам прикалывались. Лишь бы через проволоку не поперли. Не готов я к такой херне.
По ту сторону блиндажа слышны звуки: Бах! Бах! Бах! И шум дождя.
Каждый из нас ждет, когда его прямо в голову пригвоздит следующий снаряд - мины летят, как посланцы рока.
Вопль.
Дожидаюсь затишья и выползаю наружу узнать, что там. Ранило кого-то. Свист приближающегося снаряда заставляет меня отступить в блиндаж. Жду, когда он разорвется.
Бах!
Я выползаю наружу, встаю и бегу к раненому. Это один из военных трубопроводчиков. "Ты из взвода обеспечения? Где Уинслоу?"
Он жалобно воет. "Я умираю! Я умираю". Трясу его.
- Где Уинслоу?
- Там - показывает он рукой. - Он мне помочь шел...
Стропила и Чили-На-Дом вылезают наружу, и Стропила помогает мне утащить трубопроводчика в наш блиндаж. Чили-На-Дом бежит за санитаром.
Мы оставляем трубопроводчика на Дейтону с Мистером Откатом и бегаем под дождем, разыскивая Уинслоу.
Находим его в грязи у порога его хибары. Он разорван на куски.
Мины больше не падают. Пулеметный огонь на передке ослабевает до отдельных коротких очередей. Несмотря на это, хряки, охраняющие передний край, продолжают запускать кусты зеленых ракет на случай если Викторы Чарли планируют начать наземную атаку.
Кто-то набрасывает пончо поверх Уинслоу. Дождь барабанит по зеленой пластиковой простыне.
Я говорю: "Чтоб проделать такое, как Уинслоу, нужно стержень иметь. Ну и вот, кишки вижу, а стержня никакого нету".
Никто не отвечает.
После того как зеленые упыри из похоронной команды запихивают Уинслоу в похоронный мешок и уносят его, мы возвращаемся в хибару. В полном изнеможении шлепаемся на шконки.
Я говорю: "Ну, Строп, вот и довелось тебе услышать, как стреляют в гневе праведном".
Стропила сидит на шконке в зеленом исподнем, весь промок до нитки. Он держит что-то в руке, уставясь на это что-то.
Я поднимаюсь.
- Э, Строп. Что это? Осколок засувенирил?
Ответа нет.
- Строп? Ты ранен?
Мистер Откат фыркает. "В чем дело, салага? Из-за пары выстрелов разнервничался?"
Стропила глядит на нас, и мы видим на его лице какое-то незнакомое выражение. Его губы искривлены в жестокой злобной гримасе. Его тяжелое дыхание то и дело прерывается хрипами. Он рычит. Губы его мокры от слюны. Он глядит на Мистера Отката. Предмет в руке Стропилы - кусок человеческой плоти, плоти Уинслоу, мерзко-желтого цвета, размером с джонуэйскую печенюшку, мокрый от крови. Мы долго не можем оторвать от него глаз.
Стропила кладет этот кусок человеческой плоти в рот на язык, и мы ждем, что его сейчас вытошнит. Но он лишь скрежещет зубами. Затем, закрыв глаза, глотает.
Я выключаю свет.
* * *
Рассвет. Дневная жара воцаряется быстро, выжигая грязные лужи, оставленные муссонным дождем. Мы со Стропилой шлепаем на фубайскую вертолётную площадку. Ждем медицинского вертолета.
Через десять минут прибывает "Веселый зеленый великан [74] " с грузом.
Санитары взбегают по трапу, откинутому из задней части подрагивающей машины, и тут же появляются снова, таща брезентовые носилки. На носилках лежат окровавленные тряпки, внутри них люди. Мы со Стропилой заскакиваем в вертолет. Поднимаем носилки и бежим по металлическому трапу. Вертолет вот-вот взлетит.
Мы опускаем носилки на палубу рядом с другими, где санитары сортируют живых и мертвых, меняют бинты, ставят капельницы с плазмой.
Мы со Стропилой забегаем под пропеллерную струю, вбегаем боком под хлопающими лопастями в смерч раскаленного воздуха и жалящей щебенки. Мы останавливаемся, пригнувшись, выставляем вверх большие пальцы.
Пилот вертолета - как вторгшийся на Землю марсианин в оранжевом огнезащитном летном комбинезоне и космическом шлеме защитного цвета. Лицо пилота - тень за темно-зеленым козырьком. Он поднимает пальцы вверх. Мы обегаем вертолет, устремляясь к грузовому трапу, где бортовой пулеметчик подает нам руку, помогая влезть в чрево дрожащей машины, которая в это время начинает подъем.
Рейс на Хюэ - это восемь миль на север. Далеко под нами Вьетнам выглядит как одеяло из зеленых и желтых лоскутьев. Очень красивая страна, особенно если смотреть с высоты. Вьетнам как страница из альбома Марко Поло. Палуба испещрена снарядными воронками, от напалмовых ударов остались большие выжженные заплаты, но красота этой страны затягивает ее раны.
Мне закладывает уши. Я зажимаю нос и надуваю щеки. Стропила повторяет мои действия. Мы сидим на тюках зеленых прорезиненных похоронных мешков.
Когда мы подлетаем к Хюэ, бортовой пулеметчик закуривает марихуану и стреляет из своего M60 в крестьянина на рисовых полях под нами. Бортовой пулеметчик длинноволос, усат и совершенного гол, если не считать расстегнутой спортивной гавайской рубашки. На спортивной гавайской рубашке красуется сотня желтых танцовщиц с обручами.
Лачуга под нами расположена в зоне свободного огня - по ней можно стрелять кому угодно и по какой угодно причине. Мы наблюдаем за тем, как крестьянин бежит по мелкой воде. Крестьянин знает одно - его семье нужен рис для еды. Крестьянин знает одно - пули разрывают его тело.
Он падает, и бортовой пулеметчик хихикает.
* * *
Медицинский вертолет садится в районе высадки возле шоссе N 1, в миле к югу от Хюэ. РВ [75] беспорядочно усыпан ходячими ранеными, лежачими ранеными и похоронными мешками. Мы со Стропилой не успеваем еще покинуть посадочную зону, а наш вертолет уже успевает загрузиться ранеными и снова поднимается в воздух, отправляясь обратно в Фубай.
Сидим перед разбомбленной бензоколонкой, ждем колонны "лихих наездников". Проходит несколько часов. Наступает полдень. Я снимаю бронежилет. Вытаскиваю старую, рваную бойскаутскую рубашку из северовьетнамского рюкзака. Напяливаю бойскаутскую рубашку, чтобы солнце не спалило тело до самых костей. На потрепанном воротнике красуются капральские шевроны, которые уже настолько просолились, что черная эмаль стерлась, и проглядывает латунь. Над правым нагрудным карманом пришит матерчатый прямоугольник, на котором написано: "1-я дивизия морской пехоты, КОРРЕСПОНДЕНТ". И по-вьетнамски: "BAO CHI".
Сидя на изрешеченной пулями желтой устрице с надписью "Шелл Ойл", мы попиваем коку по цене пять долларов за бутылку. У мамасаны, которая продала нам эту коку, на голове коническая белая шляпа. Каждый раз, когда мы что-нибудь говорим, она кланяется. Она щебечет и стрекочет как старая черная птица. Улыбается нам, обнажая черные зубы. Она очень гордится тем, что зубы у нее такие. Такие черные зубы, как у нее, получаются только если всю жизнь бетель жевать. Мы не понимаем ни слова из ее сорочьего стрекотанья, но ненависть, впечатанная в застывшую на ее лице улыбку, ясно дает понять: "Американцы, конечно, мудаки, но уж больно они богатые".
Ходит известная байка о том, что старые Виктор-Чарлевские мамасаны торгуют кокой, в которую подсыпают толчёное стекло. Пьем и обсуждаем, правда это или нет.
Два "Дастера", легких танка со спаренными 40-миллиметровыми пушками [76] , со скрежетом проезжают мимо. Люди в "Дастерах" оставляют без внимания наши поднятые вверх пальцы.
Часом позже "Майти Майт" [77] пролетает мимо на скорости восемьдесят миль в час - максимум для такого маленького джипа. Опять не повезло.
Затем появляется колонна трехосных грузовиков, который катит за двумя танками M-48 "Паттон". Тридцать здоровенных машин с ревом проносятся мимо на полной скорости. Еще два танка "Паттон" едут замыкающими Чарли, обеспечивая тыловое охранение.
Первый танк увеличивает скорость, проезжая мимо нас.
Второй танк замедляет ход, взбрыкивает, дергается и останавливается. Из башни торчит белокурый командир танка, на котором нет ни шлема, ни рубашки. Он машет нам рукой, приглашая залезать. Мы напяливаем бронежилеты. Подбираем снаряжение и забрасываем его на танк. Потом мы со Стропилой вскарабкиваемся на твёрдый кусок горячего дрожащего металла.
В люке под ногами сидит водитель. Его голова едва высовывается наружу, только чтоб дорогу было видно. Руки лежат на рычагах. Он дергает ручку эксцентрика, и танк наклоняется вперед, подпрыгивает, скрежещет, все быстрее и быстрее. Рев дизельного двигателя в восемьсот лошадиных сил нарастает, пока не превращается в ритмичный рокот механического зверя.
Мы со Стропилой откидываемся на горячую башню. Повисаем на длинной девяностомиллиметровой пушке как обезьяны. Так приятно ощущать прохладу набегающего воздуха после многих часов, проведенных во вьетнамской духовке с температурой под сто двадцать градусов. Пропитанные потом рубашки холодят тело. Мимо пролетают вьетнамские лачуги, прудики с белыми утками, круглые могилки с облупившейся и выцветшей краской, и бескрайние мерцающие полотна изумрудной воды, свежезасеянные рисом.
Прекрасный сегодня день. Я страшно рад, что я жив, невредим, и старый. Я по уши в дерьме, это так, но я жив. И мне сейчас не страшно. Поездка на танке доставляет мне захватывающее ощущение силы и благодушия. Кто посмеет стрелять в человека, едущего на тигре?
И танк великолепен. На длинном стволе выведено краской: "ЧЕРНЫЙ ФЛАГ - Истребляем домашних грызунов". На радиоантенне развевается оборваный флаг Конфедерации. Военные машины прекрасны, потому что конструкция их функциональна, и оттого они настоящие, надежные и бесхитростные. Танк несет в себе красоту своих грубых линий. Это пятьдесят тонн брони, которые катятся вперед на гусеницах, похожих на стальные часовые браслеты. Этот танк защищает нас, катясь вперед и вперед без остановки, вызвякивая железом и оружием механические стихи.
Вдруг танк бросает влево. Нас со Стропилой сильно бьет о башню. Металл скрежещет о металл. Танк бьет в холмик на дороге, резко сворачивает вправо и с рывком останавливается, из-за чего нас бросает вперед. Мы со Стропилой цепляемся за пушку, и у меня вырывается: "Сукин ты сын..."
Белокурый командир танка вылезает из башенного люка и соскакивает с задней части танка.
Водила уводит танк на обочину.
В пятидесяти ярдах позади, вытянув ноги, валяется на спине буйвол. Буйвол ревет, бьет кривыми рогами. На палубе, на середине дороги, я замечаю крохотное тельце, лежащее лицом вниз.
Мирные вьетнамские жители с щебетаньем выпархивают из придорожных лачуг, пялятся на дорогу, тычут пальцами. Мирные вьетнамские жители собираются вокруг, чтобы посмотреть, как их американские спасители только что выдавили кишки из ребенка.
Белокурый командир танка общается с мирным вьетнамским населением по-французски. Затем, когда белокурый командир возвращается к танку, его преследует по пятам древний папасан. На глазах папасана слезы. Иссохший старикан потрясает костлявыми кулачками и забрасывает спину командира танка азиатскими проклятьями. Мирное вьетнамское население замолкает. Очередной ребенок умер и, хоть все это и печально, и больно, они с этим смиряются.
Белокурый командир танка забирается на танк и засовывает ноги обратно в башенный люк. "Железный Человек, гребаный ты говнюк. Приказываю водить эту машину как танк, а не как спортивную тачку, мать твою. Идиот слепошарый, ты ту девчонку сбил. Черт, я ж ее даже через триплексы разглядел. Она стояла на спине того буйвола..."
* * *
С напряженным лицом водитель оборачивается. "Да не видел я их, Шкипер [78] . А они о чем думали, когда поперлись через дорогу прямо передо мной? Эти косоглазые не знают, что ли, что у танков на дороге преимущественное право?" Лицо водителя покрыто тонкой пленкой масла и пота, железо въелось в его душу, он стал деталью этого танка, он потеет маслом, которым смазаны его шестеренки.
Белокурый командир танка говорит: "Лажанешься еще раз, Железный Человек - точно в хряки отправишься".
Водитель разворачивает голову обратно. "Есть, сэр. Я буду следить за дорогой, лейтенант".
Стропила спрашивает с болезненным выражением лица: "Сэр, мы эту девочку насмерть задавили? Почему этот старик на вас кричал?"
Белокурый командир танка вытаскивает из набедренного кармана зеленую шариковую ручку и зеленую записную книжечку. Что-то в ней записывает. "Дед этой девчонки? Да он вопил о том, как ему этот буйвол дорог. Хочет компенсацию получить. Хочет, чтоб мы за буйвола ему заплатили".
Стропила умолкает.
Белокурый командир танка орет Железному Человеку: "Заводи, сучара слепошарая!".
И танк катит дальше.
На окраине Хюэ [79] , древней имперской столицы, мы замечаем первые признаки сражения - собор многовекового возраста, превращенный пулями в перечницу из каменных руин, с провалившейся вовнутрь крышей и стенами, насквозь прошитыми снарядами.
Въезжая в Хюэ, третий по величине город во Вьетнаме, испытываешь странное по своей новизне ощущение. Раньше наша война велась на рисовых полях, среди лачуг, где даже бамбуковая хижина - уже крупное строение. А теперь я, как салага, разглядываю последствия войны в большом вьетнамском городе.
Погода стоит премерзкая, но сам город прекрасен. Хюэ уже столько времени прекрасен, что даже война и плохая погода не могут его изуродовать.
Пустынные улицы. Каждое здание в Хюэ поражено каким-нибудь снарядом. Земля еще не высохла от ночного дождя. Воздух прохладен. Весь город закутан в белую дымку. Солнце идет на закат.
Мы катим мимо танка, развороченного ракетами из гранатомета B40 [80] . На стволе 90-миллиметровой пушки разбитого танка надпись: "ЧЕРНЫЙ ФЛАГ".
Пятьдесят ярдов дальше по дороге мы проезжаем мимо двух похеренных трехосников [81] . Один из здоровенных грузовиков опрокинут набок. Кабина грузовика - груда изорванной и перекрученной стали. Второй трехосник сгорел, и от него остался только черный железный остов. Солнечный свет пробивается сквозь дырки от пулевых отверстий в крыльях обоих грузовиков, и они сверкают, как бусы.
Когда мы проезжаем мимо школы "Квок Хок", я хлопаю Стропилу по руке. "Тут Хо Ши Мин учился. Интересно, играл он в школьной команде в баскетбол или нет? А вот интересно - с кем он на выпускном балу танцевал?".
Стропила ухмыляется.
Где-то далеко слышны выстрелы. Одиночные. Короткие очереди из автоматического оружия. Сражение на какое-то время прекратилось. А выстрелы, что мы слышим - это так, какой-то хряк счастья решил попытать.
Возле университета города Хюэ танк со скрежетом останавливается, и мы со Стропилой спрыгиваем на землю. Университет города Хюэ превращен в сборный пункт для беженцев, направляющихся в Фубай. Как только сражение началось, целые семьи со всем своим скарбом оккупировали классы и коридоры. Беженцы слишком устали, чтобы бежать дальше. Беженцы какие-то безразличные и истощенные - такой вид приобретаешь после того, как смерть посидит на твоем лице и подушит тебя так, что устаешь вопить. На улице женщины варят в горшках рис. По всей палубе кучки человеческого дерьма.
Мы машем на прощанье белокурому командиру танка, танк грохочет и укатывает прочь. Стальные грунтозацепы дробят кирпичи, раскиданные взрывами по всей улице.
Мы со Стропилой вглядываемся в противоположный берег реки Ароматной. Мы разглядываем Цитадель [82] . Река выглядит гнусно. Река мутная. Стальной подвесной мост - мост "Золотые воды" - обрушился в реку, когда его подорвали боевые пловцы противника. Разорванные балки торчат из воды как переломанные кости морского змея.
Где-то далеко, внутри Цитадели, разрывается ручная граната.
Мы со Стропилой направляемся к MAC-V [83] , пункту группы американских военных советников в Южном Вьетнаме.
- Красиво здесь, - говорит Стропила.
- Было красиво. Реально было. Я бывал тут пару раз на наградных церемониях. Генерал Кашмэн [84] сюда приезжал. Я сфотографировал его, а он сфотографировал меня, когда я его фотографировал. И Ки [85] был, весь такой разодетый, в летной куртке из черного шелка с серебряными генеральскими звездами во всех местах и в черной фуражке, тоже с серебряными генеральскими звездами во всех местах. У Ки были всякие пистолеты с жемчужными рукоятками, аскотский галстук на шее. Этакий плейбой в японском стиле. У этого Ки кондиционная программа была. Он верил во Вьетнам для вьетнамцев. Думаю, потому и получил от нас пинок под зад. Но в тот день он был просто великолепен. Видел бы ты всех тех школьниц в их aoдаях [86] , все в пурпурном и белом, с маленькими солнечными зонтиками..."
- И где ж они теперь, девчонки те?
- Поубивало всех, наверно. Ты слышал такую легенду, что Хюэ вырос из грязной лужи как цветок лотоса?
- Глянь-ка!
Арвинское отделение грабит особняк. Эти арвины из Армии Республики Вьетнам - забавное зрелище, потому что все снаряжение для им совсем не по росту. В мешковатом обмундировании и здоровущих касках они похожи на мальчишек, играющих в войну.
Я говорю: "Достойно. Номер один. Это все равно что нам халявы отвалили, Строп. Запомни, Стропила: как увидишь арвина, Виктора Чарли можешь не бояться. При первых признаках опасности арвины разбегаются как кролики. Арвинский стрелковый взвод - подразделение столь же смертоносное, как кружок бабушек-садоводок, кидающихся зефиринами. Ты не верь всем этим слухам о том, что арвины трусы. Просто они свою зеленую машину ненавидят еще больше, чем мы свою. Их забрали по призыву сайгонские правители, которых забрали служаки, которые забрали нас, а последних забрали другие служаки, которые думают, что могут купить эту войну. А арвины не дураки. Арвины совсем не дураки, когда занимаются любимым делом - воруют, например. Арвины искренне убеждены в том, что драгоценные камни и деньги являются штатными предметами снабжения военнослужащих. И потому мы в безопасности - до тех пор, пока арвины не завопят: "Боку Ви-Си, боку Ви-Си!" и не пустятся наутек. Но об осторожности тоже не забывай. Арвины постоянно палят по курицам, чужим свиньям и деревьям. Арвины готовы стрелять во что угодно, кроме транзисторов, "Кока-Колы", солнечных очков, денег и противника".
- А что, правительство им разве не платит?
Я усмехаюсь: "Деньги их правительство".
Солнце уже зашло. Мы со Стропилой переходим на бег. Нас окликает часовой, я посылаю его ко всем чертям.
Пятьдесят шесть дней до подъема.
Утром мы просыпаемся на пункте MAC-V, это белое двухэтажное здание со стенами в пулевых отметинах. Пункт укрыт за стеной из мешков с песком и колючей проволоки.
Мы собираем снаряжение и уже собираемся уходить, когда какой-то полуполковник начинает зачитывать заявление военного мэра Хюэ. В заявлении отрицается факт существования в Хюэ такого явления как мародерство, и делается предупреждение о том, что все замеченные в мародерстве будут расстреливаться на месте. С дюжину гражданских военных корреспондентов сидят на палубе, протирая глаза со сна, слушая вполуха и позевывая. Дочитав, полуполковник добавляет уже от себя. Кто-то наградил медалью "Пурпурное сердце" [87] жирного белого гуся, который был ранен в ходе нападения на пункт. Полуполковник высказывает сомнение в том, что гражданские корреспонденты осознают, что война есть дело серьезное.
Мы идем по улице, я указываю на похеренного солдата СВА, повисший на колючей проволоке. "Война - крупный бизнес, а это наш валовой национальный продукт". Я пинаю труп, вызывая панику среди червей, шевелящихся в пустых глазницах и улыбающемся рту, а также во всех дырках от пуль в его груди. "Скажи, противно?"
Стропила наклоняется и рассматривает труп. "Да, этот-то точно кому-то на счет пошел".
Появляется съемочная группа из Си-би-эс в окружении очумевших от свалившейся на них славы хряков, которые принимают эффектные позы, изображая реальных бойцов-морпехов, какие они типа на самом деле. Они все хотели бы познакомить Уолтера Кронкайта со своими сестренками. Телевизионщики из Си-Би-Эс, в белых рубашках с короткими рукавами, поспешают дальше - снимать смерть в красочном многоцветии.
Я останавливаю мастер-сержанта. "Топ, нам в говно надо".
Мастер-сержант пишет на листке желтой бумаги, закрепленном на дощечке. Он не поднимает взгляда, но тычет пальцем через плечо. "За рекой. Первый Пятого. Лодку у моста найдете".
- Первый Пятого? Образцово. Спасибо, Топ.
Мастер-сержант отходит, продолжая писать на желтой бумаге. Он не обращает внимания на четырех заляпанных хряков, который вбегают в расположение. Каждый держится за угол пончо. На пончо лежит убитый морпех. Хряки орут, вызывая санитара, а когда с великой осторожностью опускают пончо, темная кровяная лужица стекает на бетонную палубу.
Мы со Стропилой спешим к реке Ароматной. Обращаемся к флотскому энсину с детским личиком, который засувениривает нам переправу на вьетнамской канонерке, доставляющей подкрепление для вьетнамских морпехов.
Мы скользим по поверхности реки. Стропила спрашивает: "А эти вот ребята? Они как, хорошие вояки?"
Я киваю. "Лучшие, что есть у арвинов. Хоть и не такие крутые, как корейские морпехи. Корейцы такие крутые, что у них даже дерьмо мускулистое. Бригада "Голубой дракон". Я был с ними на операции у Хойан".
С берега доносится звук выстрела. Над нами просвистывает пуля.
Экипаж канонерки открывает огонь из пулемета пятидесятого калибра и 40-миллиметровой пушки.
Стропила горящими от восторга глазами глядит на тонкие фонтанчики, которые пули выбивают из воды вдоль речного берега. Он по-парадному держит винтовку у груди, рвется в бой.
Земляничная поляна, большой треугольник земли между Цитаделью и рекой Ароматной - тихая богатая окраина Хюэ. Мы вылезаем из канонерки на Земляничной поляне и бродим вместе с вьетнамскими морпехами, пока не натыкаемся на низкорослого морпеха с дорогим помповым дробовиком, закинутым за спину, коробкой сухпая на плече и с надписью "СМЕРТОНОСНАЯ ДЕЛЬТА" на бронежилете.
Я говорю: "Э, братан, где Первый Пятого?"
Маленький морпех оборачивается, улыбается.
Я говорю: "Поднести помочь?"
- Спасибо, не надо, морпех. Вы из Первого Первого?
- Никак нет, сэр.
В поле на офицерах знаков различия нет, но собаки умеют различать звания по голосу.
- Мы первый пятого ищем. У меня там братан в первом взводе. Ковбоем зовут. Он в ковбойской шляпе ходит.
- А я командир взвода, в котором Ковбой. Отделение "Кабаны-Деруны" сейчас в расположении взвода, у Цитадели.
Шагаем дальше рядом с маленьким морпехом.
- А меня зовут Джокер, сэр. Капрал Джокер. А это - Стропила. Мы из "Старз энд страйпс".
- А меня зовут Байер. Роберт М. Байер третий. Мои ребята прозвали меня Недолетом, по понятным причинам. Ты сюда приехал, чтоб Ковбоя прославить?
Я смеюсь. "Хрен когда".
* * *
Серое небо проясняется. Белый туман уползает, открывая Хюэ лучам солнца.
Из расположения первого взвода видны массивные стены Цитадели. Покуда первый взвод ожидает начала атаки, отделение "Кабаны-Деруны" устроило празднество.
Бешеный Эрл тычет в нас троих пальцем. "Пополнение! Номер один!" Продолжает: "Эй, коровий наездник, тут Джокер на палубе".
Ковбой глядит на нас и улыбается. Он держит в руке большую коричневую бутылку "тигриной мочи" - вьетнамского пива. "Точно, не херня. В самом деле - Джокер и салага. Лай дай, братаны, давай сюда, добро пожаловать к столу, будьте как дома".
Мы со Стропилой усаживаемся на землю, и Ковбой швыряет нам на колени охапки вьетнамских пиастров. Я удивлённо смеюсь. Подбираю красочные бумажки, большие бумажки, с большими числами. Ковбой сует нам в руки бутылки "тигриной мочи".
- Э, Шкипер! - говорит Ковбой. - Ты бы мне спагетти с фрикадельками засувенирил, а? Каждый раз достается свинина с мудаками - "завтрак чемпионов". Ненавижу эту гребаную ветчину с лимской фасолью.
Маленький морпех вскрывает коробку с сухпаем, вытаскивает картонную упаковку, бросает ее Ковбою.
Ковбой ловит упаковку, щурит близорукие глаза на надпись. "Номер один. Спасибо, Шкипер".
Бешеный Эрл швыряет мне на колени еще одну кипу пиастров.
У каждого в отделении - куча денег.
- Ну, наконец-то получили заработанное, - говорит Бешеный Эрл [88]. - Джентльмены, вы понимаете, о чем я? Мы пахали, как черти, и вот за наш наемный труд огребли это богатство. У нас тут миллион пиастров, джентльмены. А это боку пиастров.
Я спрашиваю: "Сэр, откуда эти деньги..."
Мистер Недолет пожимает плечами. "Какие деньги? Не вижу никаких денег". Он снимает каску. Сзади на ней написано: "Убей коммуняку в подарок Христу". Мистер Недолет закуривает сигарету. "Тут с полмиллиона пиастров. Где-то по тысяче долларов на человека в американских деньгах".
Ковбой говорит: "Напиши про нашего лейтенанта - вот настоящий Джон Уэйн". Ковбой щиплет Мистера Недолета за руку. "Мистер Недолет - мустанг [89] . Когда Мудня решила сделать его лейтенантом, он был всего-то капралом, такой же "собакой", что и мы все. Не гляди, что маленький, он охренеть какой крутой". Ковбой закидывает голову назад и делает долгий глоток "тигриной мочи". Продолжает: "Мы брали вокзал. Там тот сейф и нашли. Подорвали куском C-4 [90] . Гуки по нам палили из автоматов, из B-40, даже из миномета долбили, мать его так. Лейтенант себе шесть человек записал. Шесть! Он этих косоглазых херил, как прирожденный душегуб".
- Там СВА, - говорит Бешеный Эрл. - Много-много.
- Так точно, - говорит Ковбой. - И крутые они, как сержанты-инструктора, только узкоглазые. Вот у них-то мотивации хватает.
Бешеный Эрл ухватывает бутылку за горлышко и разбивает о поваленную статую толстого, улыбающегося, лысого гука.
- Это не война, это вереница бунтов, не успел один закончиться, как другой уже начинается. Скажем, мы их грохнули. Не успели убраться, а они уже подкрались сзади и палят нам в зад. Я знал одного парня из первого первого, так он пристрелил гука, привязал к нему ранцевый заряд и разнес его на маленькие невидимые кусочки, потому что просто так в гуков стрелять - зря время терять: они снова оживают. Но эти гуки настолько достают, что начинаешь палить хоть во что-нибудь, во все вокруг. Братаны, половина на моем счету - мирные жители, а другая половина - буйволы. - Эрл делает паузу, отрыгивает, растягивая отрыжку до бесконечности. - Жаль, вы Скотомудилу не видели, когда он этих арвинов мочил. Не успели мы в говно залезть, а эти арвины уже начали ди-ди мау в тыл, и тогда Скотомудила только сплюнул и всех грохнул.
- Эх, скучно мне без Спотыкашки Стьюи, - говорит Алиса, чернокожий гигант. Он объясняет мне и Стропиле:
- Спотыкашка Стьюи был у нас главным до суперхряка Стока. Спотыкашка Стьюи был реально нервный, понял? Очень нервный. Объясняю - он нерв-ный был. Этот чувак расслаблялся только когда ручные гранаты бросал. Постоянно все вокруг гранатами усеивал. Потом начал держаться за них вплоть до последней секунды. Ну и вот, однажды Спотыкашка Стьюи вытащил кольцо и больше ничего делать не стал, просто уставился и смотрел, смотрел и смотрел на зеленое яйцо в руке...
Бешеный Эрл кивает головой, отрыгивает пивом.
- Когда Спотыкашка Стьюи подорвался, я еще салагой был. После него суперхряк Сток командовать отделением начал. Сток назначил меня заместителем командира отделения. Он понимал, что я ничего не знаю, и все такое прочее, но он сказал, что я ему понравился. - Бешеный Эрл делает глоток из очередной бутылки. - Э, Ковбой, где твой конь? Резче! Тут мои мандавохи родео затевают!
Радист Донлон говорит: "Подольше бы тут посидеть. Эти уличные бои - достойная служба. Мы их тут хоть увидеть можем. Нас и огнем прикрывают, и снабжение есть, можно даже места найти, где не надо окоп копать, чтоб поспать. Никаких тебе рисовых полей, где в косоглазом дерьме купаешься. Никаких тебе траншейных стоп. Ноги не гниют. И пиявки с деревьев не сыпятся".
Бешеный Эрл подбрасывает пивную бутылку в воздух, она описывает дугу и разбивается вдребезги о разрушенную стену.
- Так точно. Но мы вот разносим все эти святилища и храмы, и у гуков появляется куча мест, чтобы спрятаться, и нам приходится их оттуда выковыривать.
Пиво кружит головы. Эрл запускает длинную и обстоятельную байку о том, что племена местных горцев - это вьетконговские пещерные жители. "Мы заявили, что забомбим их обратно в Каменный век [91] , и это правда".
Ковбой высказывает предположение, что на самом деле эти горцы - вьетконговские индейцы, и секрет победы в этой войне в том, что каждый хряк должен получить по коню. Тогда Виктору Чарли придется топать, а морпехи будут скакать.
Бешеный Эрл обвивает рукой плечи человека, сидящего рядом с ним. На человеке тропическая шляпа, сдвинутая на лицо, бутылка пива в руке, пачка денег на коленях. "Это мой братан, - говорит Бешеный Эрл, поднимая шляпу с лица человека. - Это в честь него праздник. Он почетный гость. День рожденья у него, понял?".
Стропила глядит на меня с раскрытым ртом. "Сарж..."
- Не называй меня "саржем".
Человек рядом с Бешеным Эрлом - покойник, северовьетнамский капрал, юный азиат с тонкими чертами лица. На вид ему лет семнадцать, волосы угольно черные, коротко стриженные.
Бешеный Эрл обнимает капрала Северовьетнамской армии. Скалится. "Я его спать уложил". Бешеный Эрл подносит палец к губам и шепчет: "Ш-ш-ш-ш. Он сейчас отдыхает".
Прежде чем Стропила успевает задать вопрос, на дороге появляются бегущие Скотомудила и еще один морпех, которые тащат большой картонный ящик, уцепившись с двух сторон. Они перебрасывают ящик и залезают вовнутрь. Кидают каждому из нас по полиэтиленовому мешку. "Припасы принесли! Припасы принесли! Получай свежайшее доброНалетай!"
Ковбой подхватывает мешок и рывком его раскрывает. "Дальний [92] сухпай. Образцово!"
Я беру свой мешок и показываю его Стропиле. "Эта хавка - номер один, Строп. Армейские эту хрень на выходах едят. Добавляешь воды, и получается настоящая еда".
Лейтенант Недолет говорит: "Ну, Мудила, и где ты эту хавку засувенирил?"
Скотомудила сплевывает. Улыбается, обнажая гнилые зубы.
- Украл.
- Значит, украл, сэр.
- Ага, украл... сэр.
- Это мародерством называется. За это расстреливают.
- Я у армейских украл... Сэр.
- Образцово. Обязанности морпеха включают в себя вздрачивание братских видов войск. Продолжай в том же духе.
Ковбой щиплет за руку морпеха, который помогал Скотомудиле тащить картонную коробку. "Это С.А.М. Камень. Ты его прославь. Он на шее свой камень таскает, чтобы динки, когда его грохнут, знали, кто он такой".
С.А.М. Камень ухмыляется. "Алкоголик ты херов. Хватит уже про мой камень всем рассказывать". Тянет за сыромятный шнурок и показывает нам свой камень, кусок кварцевого хрусталя в оправе из латуни.
Скотомудила прислоняет свой пулемет M60 к стене и усаживается, скрестив ноги. "Ох, чуть до письки не добрался".
С.А.М. Камень говорит: "Так точно. Мудила за этой гуковской девчушкой с елдой наружу гонялся..."
Лейтенант Недолет вытаскивает из ножен К-бар и отрезает кусок пластичной взрывчатки C-4, которую он выковырял из мины "Клеймор". Он кладет кусок C-4 в печурку, которую сделал сам, наделав дырок для прохода воздуха в пустой консервной банке из-под сухого пайка. Чиркает спичкой и поджигает С-4. Наполняет вторую банку водой из фляжки и ставит банку с водой на голубое пламя. "Мудила, я на прошлой неделе что тебе говорил?".
Реактивный F-4 "Фантом" с ревом проносится над нами и опустошает несколько бомболюков с ракетами над Цитаделью. Взрывы сотрясают палубу.
С.А.М. Камень рассказывает, поглядывая на Скотомудилу: "Там сущий ребенок был, сэр. Лет тринадцать-четырнадцать".
Скотомудила ухмыляется, сплевывает. "Раз до течки доросла, значит и до порева".
Мистер Недолет глядит на Скотомудилу, но ничего не говорит. Он достает белую пластмассовую ложку из кармана рубашки и опускает ее в банку с кипящей водой. Затем вытаскивает из набедренного кармана пакет из фольги с какао-порошком, разрывает, высыпает коричневый порошок в банку с кипятком. Берется за белую пластмассовую ложку и начинает медленно помешивать горячий шоколад. "СкотомудилаСлышишь меня? С тобой разговариваю".
Скотомудила свирепо глядит на лейтенанта. Потом отвечает: "Да я так, подурачился, лейтенант".
Мистер Недолет помешивает горячий шоколад.
Я говорю: "Скотомудила, а с чего ты решил, что такой крутой?"
Скотомудила с удивлением глядит на меня. "Слышь, урод, ты меня не трогай. Ты не хряк. Ботинком в морду захотел? А? Биться хочешь?"
Я беру в руки свою M16.
Скотомудила тянется за своим M60.
Ковбой говорит: "Слушай, вот чего я терпеть не могу, так это зверства. Хочешь Мудилу долбануть? - Образцовое желание. Мудилу всё равно никто не любит. Да он и сам себе противен. Но тебе реальная пушка нужна, не эта игрушка, M16. Маттел - это стильно [93] ". Ковбой отцепляет осколочную гранату от бронежилета и бросает ее мне. "Держи, вот этим давай".
Ловлю ручную гранату. Несколько раз подбрасываю ее в воздух, ловлю, не отводя взгляда от Скотомудилы.
- Не, я вот надыбаю себе M60, и тогда с этим уродом будет у нас дуэль...
- Кончай, Джокер, - прерывает меня Мистер Недолет. - Слушай сюда, Скотомудила. Еще хоть раз к малолетке пристанешь - я спрячу свою маленькую серебряную шпалу в карман, и тогда уж мы с тобой смахнемся.
Скотомудила фыркает, сплевывает, берет бутылку "тигровой мочи". Он запускает зуб под металлическую крышку и с силой дергает бутылкой. Крышка с хлопком слетает. Он делает глоток, потом глядит на меня. Бормочет: "Крыса гребаная..." Делает еще пару глотков и очень громко говорит: "Ковбой, помнишь, мы устроили засаду углом у Кхесани и грохнули стрелковое отделение СВА? Помнишь ту маленькую гуковскую сучку, проводницу ихнюю? Она намного младше была, чем та, что я сегодня видел. - Делает еще глоток. - Мне и ту трахнуть не удалось. Но там-то нормально. Нормально. Я ее гребаное лицо выстрелом разнес. - Скотомудила отрыгивает. Он смотрит на меня и самодовольно ухмыляется. - Так точно, крыса. Я ее гребаное лицо выстрелом разнес".
Алиса показывает мне костяное ожерелье и пытается убедить меня, что это волшебные вудуистские кости из Нью-Орлеана, но я вижу в них просто высушенные куриные косточки.
- Что ж мы за... скоты такие, - говорю я.
Пару минут спустя Бешеный Эрл говорит: "Хряки не скоты. Мы просто делаем свое дело. В нас то стреляют и мажут, то стреляют и попадают. Гуки тоже хряки, как и мы. Они воюют, как и мы. У них есть свои крысы-служаки, которые правят их страной, и у нас есть крысы-служаки, которые правят нашей. Но, по крайней мере, гуки - это хряки, как и мы. Вьетконг - другое дело. Ви-Си - это такие иссушенные старые мамасаны с ржавыми карабинами. А с СВА мы дружим. Мы друг друга убиваем, это само собой, но мы друзья. Мы круты. - Бешеный Эрл швыряет пустую пивную бутылку на палубу и берется за свое духовое ружье "Ред райдер" [94] . Он стреляет из него в бутылку, и пулька отлетает от бутылки со слабым "пинг!". - Мне эти коммуняки нравятся, серьезно говорю. Хряк хряка завсегда поймет. В замечательное время живем, братаны. Мы веселые зеленые гиганты, мы бродим по земле с оружием в руках. Нам никогда уже не доведется повстречать людей лучше, чем те, кого мы здесь сегодня похерили. После ротации в Мир нам будет не хватать людей, в которых стоит пострелять. Надо создать правительство, которое работало бы на хряков. Хряки смогут привести этот мир в порядок. Я ни разу еще не встречал хряка, который не пришелся бы мне по душе, кроме Мудилы".
Я говорю: "Хрен когда. Смысла нет. Давайте лучше спасать Вьетнам от местного народа. Нас они, несомненно, любят. Знают, что если не будут любить, мы их убьем. Возьмешь их за яйца - сердца и умы подтянутся".
Донлон говорит: "Ну, теперь мы богатые, пива у нас боку и хавки боку. Боба Хоупа [95] ещё б сюда".
Я поднимаюсь. Пиво ударило мне в голову. "Сейчас Боба Хоупа покажу". Делаю паузу. Ощупываю лицо. "О, блин, нос у меня маловат". Редкие смешки.
В сотне ярдов от нас тяжелый пулемет выпускает длинную очередь. В ответ слышна нестройная пальба из автоматов.
Начинаю вечер пародии.
- Друзья, меня зовут Боб Хоуп. Уверен, вы все помните, кто я такой. Я с Бингом Кросби [96] в нескольких фильмах снялся. А во Вьетнам приехал вас развлечь. Там, дома, о вас не настолько заботятся, чтобы вернуть в Мир, чтоб вас не похерили, но все-таки о вас там не забыли и шлют сюда юмористов, чтобы вы, по крайней мере, могли помереть с улыбкой. В общем, слыхали анекдот про ветерана из Вьетнама? Приехал он домой и говорит: "Смотри, мама, а ведь без рук!"
Отделение смеется. Потом просят: "Джона Уэйна давай!"
Начинаю рассказывать отделению анекдот своим фирменным голосом Джона Уэйна:
- Остановите, если уже слышали. Жил да был морпех, весь на стальных пружинах, полуробот, - дико звучит, но правда - и каждое движение его было из боли, как из камня. Его каменная задница вся была побита и переломана. Но он только смеялся и говорил: "Меня и раньше били и ломали". И, естественно, было у него медвежье сердце. Доктора поставили диагноз - а сердце его продолжало биться несколько недель спустя. Сердце его весило полфунта. Его сердце перекачивало семьсот тысяч галлонов теплой крови через сто тысяч миль вен, и работало оно усердно - так усердно, что за двенадцать часов нарабатывало столько, что хватило бы шестидесятипятитонный вагон на фут от палубы поднять - так он говорил. Мир не даст пропасть зазря медвежьему сердцу - так он говорил. Его чистую голубую пижаму многие награды украшали. Он был живой исторической легендой, которая в мастерскую зашла, чтоб подремонтироваться. Он не унывал и здорово держался. И вот однажды ночью в Японии жизнь его ушла из тела. И была она черна - как вопросительный знак. Если вы можете сохранять голову на плечах, когда все вокруг теряют головы - возможно, вы неверно оценили ситуацию. Остановите, если уже слышали...
Никто не отвечает.
- Эта война все мое чувство юмора загубила, - говорю я. Присаживаюсь на корточки.
Ковбой кивает. "Именно так. Я уже просто дни считаю, просто считаю дни. Сто дней до подъема, и я окажусь на большой серебристой Птице Свободы, полечу в Мир, в свой квартал, в штат одинокой звезды, обратно в Большую лавку. Я буду весь в медалях. И буду цел и невредим! Ведь если ранят, то отправляют в Японию. Тебя отвозят в Японию, там кто-нибудь цепляет увольнение по медицинским показаниям к тому, что от тебя осталось, и вся такая прочая хрень".
- Лучше уж пускай меня похерят, - отвечаю я. - Берите калек на работу - на них смотреть прикольно.
Ковбой ухмыляется.
С.А.М. Камень говорит: "Мне мама часто пишет о том, какой храбрый мальчик ее С.А.М. Камень. С.А.М. Камень - не мальчик, он личность. - Он отпивает пива. - Я знаю, что я личность, потому что знаю, что Санты Клауса нет. И этого долбаного рождественского кролика нет. Знаете что? Там, в Мире, мы думали, что будущее всегда лежит себе спокойно и надежно где-то в маленькой золотой коробочке. Ну, а я буду жить вечно. Ведь я - С.А.М. Камень".
Бешеный Эрл хрюкает. "Слышь, Шкипер, может, в твой дробовик травы напихаем, да попыхаем через ствол?"
Мистер Недолет отрицательно мотает головой. "Не может, Бешеный. Мы выдвигаемся очень скош".
Донлон разговаривает по радио. "Сэр, начальник запрашивает командира".
Донлон передает трубку Мистеру Недолету. Лейтенант говорит с Дельта-шестым, командиром роты "Дельта" первого батальона пятого полка.
- Номер десять. Только-только начали всякого добра набирать, - говорит Бешеный Эрл. - Только-только чуток халявы отломилось...
Лейтенант Недолет поднимается и начинает надевать на себя снаряжение.
- Выдвигаемся, богатеи. По коням. Бешеный, поднимай своих.
- Выдвигаемся. Выдвигаемся.
Мы все встаем, лишь капрал СВА остается сидеть, с бутылкой пива в руке, кучкой денег на коленях, с губами, раздвинутыми в улыбке смерти.
Алиса подходит к нему с мачете в одной руке и синей холщовой хозяйственной сумкой в другой. Он нагибается и двумя ударами мачете отрубает ступни капрала. Он поднимает каждую ступню за большой палец и опускает в синюю хозяйственную сумку. "Этот гук крутой чувак был. Номер один! Много волшебной силы!"
Хряки распихивают пивные бутылки, пиастры, дальние сухпаи и награбленные сувениры по оттопыренным карманам, по полевым табельным ранцам морской пехоты, по табельным ранцам СВА, которые они засувенирили у похеренных хряков противника. Хряки берут в руки оружие.
В путь. В путь. Я иду за Ковбоем. Стропила идет за мной.
Я говорю: "Ну, думаю, в этой Цитадели говно будет неслабое. Но бывает и похуже. В смысле, по крайней мере, это не Пэррис-Айленд".
Ковбой ухмыляется.
- Именно так.
* * *
В поле зрения появляются величественные стены Цитадели. Крепость зигзагами опоясывают валы высотой тридцать футов и восемь футов толщиной, она окружена рвом и похожа на древний замок из волшебной сказки с драконами, охраняющими сокровища, рыцарями на белых скакунах и принцессами, взывающими о помощи. Замок стоит как черная скала на фоне холодного серого неба, а в его мрачных башнях поселились живые призраки.
По сути, Цитадель - это маленький город, окруженный стенами, который возвели французские инженеры для защиты резиденции Гиа Лонга, императора аннамской империи. В те времена, когда Хюэ был еще имперской столицей, Цитадель защищала императора с императорским семейством и древние сокровища Запретного города от пиратов, которые совершали набеги с Южно-Китайского моря.
А сейчас уже мы - здоровенные белые американцы в стальных касках и тяжелых бронежилетах, вооруженные волшебным оружием - осаждаем этот замок, но уже в иное, наше время. Первый пятого далеко уже не тот батальон, что когда-то первым десантировался на плацдарм на Гуадалканале.
С неба падают сверкающие железные птицы и гадят повсюду, рассыпая стальные яйца. Реактивные истребители F-4, "Фантомы", гадят напалмом, фугасками и "Вилли Питерами" - зажигательными бомбами, начиненными белым фосфором [97] . Бомбардировки - наши литературные приемы, мы слагаем слова нашей истории из разбитых камней.
Розы из черного дыма расцветают внутри Цитадели.
Мы шлепаем по-индейски, след в след, по обеим сторонам дороги, соблюдая дистанцию в двадцать ярдов. По колоннам разносятся удары и щелчки, сопровождающие движения затворных рам и затворов, досылающих патроны в патронники. Щелкают предохранители. Переводчики огня большими пальцами передвигаются в положение для стрельбы очередями. Вот они, морпехи, вооруженные винтовками М14 с примкнутыми штыками.
Пулеметы начинают печатать нашу историю. Сначала наши пулеметы, потом чужие. Снайперы отвечают беспорядочными одиночными выстрелами, пристреливаясь к нам.
Война - это фонотека звуковых эффектов. Наши уши указывают ногам, куда им бежать.
Пуля с хрустом вгрызается в стену.
Кто-то запевает:
- Эм-И-Ка... Ка и И. Эм-А-У и Эс.
Теперь уже пулеметы обмениваются ровными огненными фразами, как старые приятели за беседой. Взрывы, то глухие, то резкие, нарушают ритм очередей.
Снайперы целятся в нас. Каждый выстрел превращается в слово, вылетающее из уст Смерти. Смерть обращается к нам. Смерть хочет рассказать нам смешной секрет. Мы вправе ее не любить, но она нас любит. Виктор Чарли крут, но он никогда не врет. Оружие говорит правду. Оружие никогда не говорит: "Прими за шутку". Война отвратительна, ибо истина бывает безобразной, а война говорит все как есть.
Я громко произношу: "Бог! Мы с тобою заодно, понял?"
Я направляю курьерской почтой указания в свою личную зону тактической ответственности, которая простирается до рубежей моей кожи. Дорогие ступни, ступайте осторожно, как по тюльпанному полю. Яйца, болтайтесь, где положено. Ноги, не джонуэйнствуйте. Мое тело пригодно для выполнения своих обязанностей. Я и впредь намереваюсь содержать свое тело в том отличном состоянии, в каком мне его выдали.
Нарушая тишину, охватившую сердца, мы обращаемся к своему оружию, оружию оборотней, и наше оружие отвечает нам.
Ковбой прислушивается к моему бормотанию:
- Джон Уэйн? А Джокер прав! Все понарошку. Это просто кино с Джоном Уэйном. Джокер может быть Полом Ньюманом [98] . Я буду лошадь.
- Ага.
Бешеный Эрл подхватывает: "Можно, я буду Гебби Хейс? [99] "
- С.А.М. Камень будет камнем, - говорит радист Донлон.
Алиса отзывается:
- Я буду Энн-Маргрет [100] .
- Скотомудила может бешеного буйвола сыграть, - говорит Статтен, главный третьей огневой группы.
Стены содрогаются от волчьего хохота.
- А кто будет индейцев играть?
Маленький злобный народец тут же заявляется на кинопробы - справа от нас пулеметная очередь вгрызается в стену.
Лейтенант Недолет жестом собирает командиров отделений - поднимает вверх правую руку и крутит ею. Три командира отделений, включая Бешеного Эрла, бегом устремляются к нему. Он что-то говорит им, указывает на стену. Командиры бегут обратно к своим отделениям, чтобы довести информацию до командиров огневых групп.
Лейтенант Недолет свистит в свисток, и мы все бежим вперед, летим, как толстозадые птицы. Так не хочется этого делать. Нам всем страшно. Но отстанешь - окажешься один. Твои друзья куда-то идут, и ты должен идти с ними. Ты больше не личность. Тебе больше не надо быть самим собой. Ты часть атакующей массы, всего одна зеленая единица в цепи зеленых единиц, и ты бежишь к бреши в стене Цитадели, через громкий шум и разрывы металла, бежишь, бежишь, бежишь... и не оборачиваешься.
Мы, как оборотни с оружием, бежим, задыхаясь на ходу. Мы бежим так, будто нам не терпится нырнуть во тьму, которая уже разверзлась, чтобы нас поглотить. Что-то оборвалось, и пути назад уже нет. Мы перебегаем через разрушенную стену. Мы бежим быстро и не намерены останавливаться. Ничто не в силах нас остановить.
Воздух разрывается.
Палуба плывет под ногами. Ноги вязнут в асфальте, как в пляжном песке.
Зеленые трассеры рассекают небо.
Пули бьют по улице. Пули кудахтают, как выводок вспархивающих куропаток. И - искры. Ощущаешь силу удара, с которым пули бьют в кирпичи. Каменная крошка жалит лицо.
Другие люди говорят тебе, что делать.
Не стоять, не стоять, не стоять. Если прекратишь движение, если остановишься, то сердце твое перестанет биться. Твои ноги как механизмы, которые заводят тебя как игрушку. Если ноги перестанут двигаться, завод твоей тугой пружины кончится, и ты свалишься безжизненным мешком.
Кажется, ты в силах и всю Землю кругом обежать. Асфальт превращается в батут, и ты становишься быстр и ловок, как зеленый камышовый кот.
Звуки. Рвется картон. Машины сталкиваются лоб в лоб. Поезда сходят с рельсов. Стены обрушиваются в море.
Над головой роятся металлические шершни.
Картинки: черные зрачки автоматов, холодные зрачки автоматов. Картинки мигают и расплываются, стена, крохотные человечки, разбитые камни.
Не стоять, не стоять, не стоять...
Ноги несут тебя вверх... Вверх... Через обломки стены... Вверх... Вверх... Тебе уже это нравится... Лезешь наверх, ты больше не человек, ты зверь, ты чувствуешь себя Богом... Ты воешь: Умри! Умри! Умрите все, уроды! Умри! Умри! Умри!
Шершни роем набрасываются на тебя - ты от них отмахиваешься.
Ботинки скрипят по истолченным камням. Снаряжение шлепает, клацает, бренчит. Слышна чья-то ругань.
- У, черт!
Не стоять.
Бойскаутская рубашка просолилась от пота. Соленый пот заползает в глаза и на губы. Указательный палец правой руки лежит на спусковом крючке M16. Вот он я, говоришь сам себе, вот он я, с винтовкой, набитой патронами. Сколько патронов осталось в магазине? Сколько дней до ротации домой? Что же так много всего на мне понавешано? Где же они? И где же мои ноги?
Лицо. Лицо перемещается. Твое оружие наводится на него. Автоматическая винтовка M16 содрогается. Лицо исчезает.
Не стоять.
И вдруг ты чувствуешь, что ноги больше не касаются земли, и спрашиваешь себя, что с тобой происходит. Твое тело расслабляется, потом застывает. Ты слышишь звук человеческого тела, которое лопается, мерзкий звук, который издает человеческое тело, разрываемое металлом, летящим с огромной скоростью. Мигание картинок перед глазами замедляется, как на бракованной катушке в немом кино. Оружие уплывает из рук, и вдруг ты оказываешься один. И ты плывешь. Вверх. Вверх. Тебя вздымает стена из звуков. Картинки мигают быстрее и быстрее, и вдруг пленка рвется, и стена из звуков обрушивается на тебя - всепоглощающий, ужасающий грохот. Палуба, на которую ты падаешь - огромна. Ты сливаешься с землей. Твой бронежилет почти полностью смягчает удар. Твоя каска слетает с головы и вертится волчком. Ты лежишь на спине, раздавленный этим грохотом. Ты думаешь: "Я что, уже в раю?"
- Санитара! - доносится издалека чей-то голос. - Санитара!
* * *
Ты лежишь на спине. Повсюду танцуют ботинки, все вокруг топча и круша. С неба валятся земляные глыбы и обломки камней, они залетают в рот, в глаза. Ты выплевываешь каменную крошку. Поднимаешь одну из рук. Ты стараешься сказать топочущим ботинкам: "Э, не наступите на меня".
Твои ладони горят. Твои ноги переломаны. Одной из рук ты ощупываешь себя, лицо, бедра, проверяешь, нет ли теплых, мокрых дырок в раздолбаном животе.
Твоя реакция на собственную смерть - не более чем чрезвычайно повышенное любопытство.
Рука прижимает тебя к земле. Тебе интересно, стоит ли попытаться что-то сделать по поводу переломанных ног. Ты думаешь о том, что, вероятно, у тебя нет никаких ног. На тебя обрушиваются тонны океанской воды, темной, холодной, населенной чудовищами. Руки тебя держат. Ты борешься. Ты выбрасываешь руки. Чьи-то сильные руки ощупывают твое тело в поисках повреждений.
- Ноги...
Ты выкашливаешь пауков.
Рядом с тобой на земле лежит морпех без головы - самое убедительное доказательство того, что раньше это был человек, а теперь двести фунтов изорванного, переломанного мяса. Морпех без головы лежит на спине. Лицо его снесено напрочь. Верхняя часть черепа оторвалась и сдвинута назад, внутри видны мягкие мозги. Челюстная кость и нижние зубы без повреждений. В руках морпеха без головы пулемет M60, зажатый там навеки трупным окоченением. Палец на спусковом крючке. Его брезентовые ботинки заляпаны глиной.
Ты глядишь на засохшую глину на тропических ботинках морпеха без головы, и вдруг тебя поражает мысль о том, что его ноги так похожи на твои собственные.
Ты протягиваешь руку. Ты касаешься его руки.
Что-то жалит тебя в руку.
И вдруг ты ощущаешь страшную усталость. Тебе тяжело дышать из-за того, что столько бегал. Твое сердце бьется так сильно, что кажется, будто оно хочет прорваться через тело наружу. Прямо через центр твоего сердца проходит звездообразное пулевое отверстие.
К тебе прикасаются руки, нежные руки. "Всё нормально, джархед [101] . Не дёргайся. Я Док Джей. Слышишь меня? Ты во мне не сомневайся, морпех. У меня руки волшебные".
- Нет, - говоришь, - Нет!
Ты пытаешься объяснить рукам, что часть тебя пропала без вести. Ты просишь руки найти эту пропавшую часть, ты не хочешь, чтобы ее здесь забыли. Но ты не можешь говорить. Твой рот отказывается говорить.
И вот ты уже спишь. Ты доверяешь этим рукам, которые берут тебя и поднимают.
* * *
В одурманенном смертном сне ты видишь себя вербовочным плакатом, приколоченным к черной стене: "Корпус морской пехоты созидает мужчин - Тело - Разум - Дух" [102] .
Ты чувствуешь, что разламываешься на три части... Слышишь незнакомые голоса...
- Что случилось? - говорит один из голосов в замешательстве и страхе. - Что случилось?
- Кто там?
- Что?
- Кто там?
- Я Разум. А ты...
- Так точно. Я его Тело. Мне плохо...
- Это страшно глупо и смешно, - влезает третий голос. - Этого не может быть.
- Кто это сказал? - вопрошает Разум. - Тело? Ты?
- Я это сказал, дурак. Я Дух.
Тело презрительно фыркает.
- Я никому из вас не верю.
Разум медленно говорит:
- Ну, давайте разбираться логически. Наш человек ранен. Мы должны действовать организованно.
Тело хныкает.
- Слушайте, ребята, это же я там лежу, а не вы. Вы же не знаете, каково мне.
Разум говорит:
- Слышь, болван, мы все тут в одном положении. Не станет его - нас всех не станет.
- А он... - Тело не может решиться произнести это слово. - Мне нужно выжить.
- Нет, - замечает Разум. - не обязательно. Это они в такую игру играют. Я не уверен, что нам разрешено вмешиваться.
Тело приходит в ужас.
- Что еще за "игра"?
- Точно не знаю. Что-то там про правила. У них полно правил.
Дух говорит:
- Достал он меня. Я обратно не пойду.
Разум говорит:
- Ты должен вернуться.
- Вовсе нет, - говорит Дух. - Я поступаю так, как мне нравится. У вас нет власти надо мной.
- Ну и черт с ним, - говорит Тело.
Разум настаивает:
- Но Дух обязан вернуться вместе с нами.
- Нет. Он нам не нужен.
Разум обдумывает положение.
- Возможно, Дух привел стоящий довод. Возможно, и мне бы назад не надо...
Тело приходит в панический ужас.
- Не надо! Ну пожалуйста...
- Ну, а собственно, толку не будет и если мы не вернемся. В любом случае, наши действия на их игру не повлияют. От потери одного человека их игра никак не изменится. На самом-то деле, смахивает на то, что цель этой игры - как раз в том, чтобы людей терять. Нужно поступать практично. Пойдем-ка, Тело, назад.
Дух говорит:
- Скажите ему, что я без вести пропал.
* * *
Во сне ты просишь прийти капеллана Чарли. Ты познакомился с этим флотским капелланом, когда брал интервью для статьи. Капитан Чарли был фокусник-любитель. Своими фокусами капитан Чарли развлекал морпехов в палатах и затягивал духовные жгуты тем, кто был еще жив, но безоружен. Обращаясь к грубым детям-безбожникам, капеллан Чарли рассказывал о том, сколь милостив Господь, несмотря на его видимые проявления; о том, что десять заповедей написаны так кратко и лишены подробностей, потому что когда пишешь на каменных скрижалях, высекая буквы ударами молний, приходится быть кратким; о том, как Свободный мир обязательно победит коммунизм с помощью Господа Бога и пары-тройки морпехов, и о беспутности людей. Но однажды вьетнамское дитя подложило мину-ловушку в черный волшебный мешок капеллана Чарли. Капеллан Чарли засунул туда руку и вытащил яркий смертоносный шар...
- Поднимайся, кожаный загривок [103] , выдвигаемся.
- Что за...? - я узнаю комнаты, в которых нахожусь. Я помню эту комнату по прошлой поездке в Хюэ. Я во Дворце совершенной гармонии в Запретном городе.
Ковбой шлепает меня по руке. "Хорош, Джокер, хватит притворяться. Мы знаем, что ты не убит".
Я поднимаюсь, сажусь. Я на брезентовых носилках из вертолетного комплекта.
- Именно так. Опа! Номер один! Первое "сердце"!
Стропила спрашивает: "Пурпурное сердце?"
Ковбой смеется: "С этим жопа, крыса ты штабная. Не будет тебе "cердца"".
Я охлопываю себя руками. "Не гони. Куда меня?"
Стропила говорит:
- Ты несколько часов в отключке был. Док Джей говорит, тебя из В-40 долбануло. Реактивным снарядом. Но у тебя всего-то контузия. А вот осколки кой-кому достались.
- Ну, - говорю, - по-служачьи вышло.
Скотомудила фыркает и сплевывает. Скотомудила вообще часто плюется, потому что думает, что так он выглядит круче. "Служак никогда не херят. Разве что тех, кого я сам подорву".
Донлон делает шаг по направлению к Скотомудиле. Донлон свирепо смотрит на Скотомудилу. Донлон открывает рот, но передумывает.
Стропила говорит: "Док Джей тебе морфия вколол. А ты его вырубить хотел".
- Именно так, - говорю я. - Крут я, даже когда без сознания. Но вот морфий этот - дурь классная.
Ковбой поправляет на переносице дымчатые очки, какие выдают в морской пехоте. "Я б и сам сейчас врезал. Жаль, времени нет, чтобы травки покурить".
Я говорю: "Э, братан, на тебя-то кто наехал?"
Ковбой качает головой. "Мистер Недолет теперь в категории "убит", - Ковбой вытягивает из заднего кармана красную бандану и вытирает чумазое лицо. - Взводного радиста ранило. Забыл, как звали, такой деревенский парень из Алабамы. Снайпер ему колено прострелил. Шкипер пошел его вытаскивать. Гранатой накрыло. Граната их обоих накрыла. По крайней мере... - Ковбой оборачивается и глядит на Скотомудилу. - По крайней мере, Мудила так говорит, а он в голове шел".
Трясу головой, проясняя мозги, и собираю свое снаряжение. "Где моя Маттел?"
Ковбой протягивает мне "масленку". "Похерило твою Маттел. На вот это". Он дает мне брезентовый мешок с полудюжиной магазинов для "масленки", пистолета-пулемета М3А1.
Рассматриваю "масленку". "Что за древний экспонат!".
Ковбой пожимает плечами. "Я ее у похеренного танкиста засувенирил. - Ковбой скребет ногтями лицо. - Новый К-бар надыбал. И пистолет Мистера Недолета засувенирил".
- А где Эрл?
Ковбой выводит меня наружу к длинному ряду похоронных мешков и пончо, набитых тем, что осталось от людей.
Мы стоим над Эрлом, Ковбой рассказывает: "Эрл решил в Джона Уэйна поиграть. Озверел таки окончательно. Начал пульками по гуковскому пулемету палить. Пульки от гуковских пулеметчиков только и отскакивали. Жаль, ты не видел. Эрл заливался смехом, как дитя малое. А потом этот косоглазый пулемет его и грохнул".
Я киваю. "Кто-нибудь еще?"
Ковбой проверяет винтовку, двигает затвором, проверяя плавность хода. "С.А.М. Камень. Снайпер. Голову напрочь разнес. Я тебе потом еще расскажу. Сейчас-то за дело пора. Того снайпера найти надо. Я этого сучонка гуковского персонально похерю. С.А.М. Камень - первый, кого похерили после того, как я принял отделение. Я за него отвечал".
Алиса подбегает к нам. "Тот снайпер там еще. Его не видно, но он там засел".
Ковбой ничего не говорит, он глядит на длинный ряд похоронных мешков. Делает несколько шагов. Я ступаю рядом с ним.
Мистер Недолет больше не похож на офицера. Он лежит голый, лицом вниз на окровавленном пончо. Кожа у него стала желтой, в глазницах - сухие глаза. Мертвый, Мистер Недолет - не более чем набитый мясом мешок с дыркой.
Ковбой глядит на Мистера Недолета. Снимает свой заляпанный "стетсон".
Донлон подходит к Мистеру Недолету. На глазах Донлона слезы. Он вертит в руках трубку радиостанции. Донлон говорит: "Мы - злющие морпехи, сэр". Он спешит прочь, продолжая вертеть в руках трубку.
Алиса подходит к ряду похоронных мешков, пинает труп Мистера Недолета.
- Не серчай, братан.
Отделение один за другим проходит мимо.
Я наклоняюсь. Заворачиваю пончо на маленькое тело Мистера Недолета. Ощущаю дикое желание что-нибудь сказать этому зеленому пластиковому свертку с человеческими ногами. Я говорю: "Не долетели Вы, сэр".
Я думаю о том, что только что сказал, и понимаю, как глупо было отпускать такую дурную шутку. Но с другой стороны - что ни скажешь мертвому офицеру, которого только что убил один из его подчиненных, всё одно выйдет страшно неловко.
* * *
Мы со Стропилой бегом догоняем отделение.
Мы топаем мимо благовонных лотосовых прудов, через ухоженные сады, через мостики, ведущие от одной изящной пагоды к другой.
Со всех сторон над прекрасными садами невидимые ганшипы врываются в этот мир и спокойствие, как собаки, устраивающие драку в церкви.
Ковбой поднимает правую руку. Отделение останавливается. Алиса указывает пальцем на улицу с большими особняками.
Ковбой глядит на меня, потом на отделение. Ковбой отводит меня в сторону. Отходим вперед на несколько шагов.
- Этот снайпер начал стрелять по нам на гуковском кладбище. Ребята из первого первого сказали, что в императорском дворце нашли золотые слитки. Они утащили все, что могли унести, поэтому мы собирались засувенирить что осталось.
Ковбой протирает глаза от пота.
- С.А.М. Камень шел в голове. Снайпер отстрелил С.А.М. Камню ступню. Отстрелил напрочь. Ребята из отделения "Отморозки" пошли его вытаскивать, один за другим. Снайпер и им ступни поотстреливал. Мы укрывались за могилами, такими круглыми могилками, как бейсбольные холмики, а девять наших хряков лежали на улице...
Ковбой вытаскивает из заднего кармана красную бандану и протирает потное лицо.
- Мистер Недолет не пускал нас за ними. Ему самому было хреново от этого, но он нас не пускал. Затем снайпер начал отстреливать пальцы на руках, на ногах, уши - и так далее. Ребята на дороге плакали, молили о помощи, мы все рычали как звери, но Мистер Недолет удерживал нас на месте. Потом Скотомудила пошел их спасать, а шкипер схватил его за воротник и ударил по лицу. Скотомудила так взбесился, что я думал, он нас всех перестреляет. Но прежде чем он успел что-либо сделать, снайпер начал всаживать пули в ребят на улице. Он промахнулся всего пару раз. Он разнес С.А.М. Камню голову, а потом всадил по пуле в голову каждому. Они все стонали и молились, а потом стало тихо, потому что все они умерли, и мне показалось, что и мы все умерли...".
Я не знаю, что сказать.
Ковбой сплевывает, лицо его как запотевший камень.
- Когда СВА отошли, служаки послали арвинских Черных пантер [104] на захват Запретного города. Блин. Тут никого не осталось, только отделения тыловой охраны. Мы долбили СВА, они долбили нас, а потом служаки послали вперед арвинов, и типа чертовы эти арвины все и сделали. Мистер Недолет сказал, что это их страна, сказал, что мы тут только помогаем, сказал, что это позволит поднять боевой дух вьетнамского народа. В жопу весь этот вьетнамский народ. Дикие кабаны из крутой, голодной до боя роты "Отель" водрузили американский флаг. Как на Иводзиме. Но какие-то крысы из офицерья заставили его снять. "Собакам" пришлось поднять поганый вьетнамский флаг, желтый такой - самый подходящий цвет [105] для этого трусливого народца. Нас в этом городе кладут как на бойне, а мы не можем даже долбаный флаг водрузить. Не могу я больше эту хренову службу дальше тащить. Я обязан вернуть своих обратно в Мир в целости и сохранности.
Ковбой закашливается, сплевывает, вытирает нос тыльной стороной ладони.
- Под огнем не найдешь людей лучше них. Лишь бы кто-нибудь в них гранатами кидался до конца их дней... Я в ответе за этих парней. Я не могу послать своих людей, чтоб они взяли этого снайпера, Джокер. Я могу всё отделение положить.
Дожидаюсь конца ковбоевского рассказа и говорю: "По мне, так это твоя личная беда. Ничего посоветовать не могу. Будь я человек, а не морпех, тогда, может быть, и сказал бы чего-нибудь". Чешу подмышку. "Ты здесь главный. Ты сержант, ты здесь командуешь. Ты принимаешь решения. Я бы никогда так не смог. Никогда бы не смог командовать стрелковым подразделением. Хрен там, брат. Для такого у меня кишка тонка".
Ковбой обдумывает сказанное. Затем ухмыляется.
- Ты прав, Джокер. Засранец этакий. Ты прав. Надо мне свою программу в кондицию привести. Жаль, сержанта Герхайма тут нет. Он бы знал, что делать.
Ковбой обдумывает сказанное. Затем ухмыляется.
- Черт.
Идет обратно к отделению.
- Выдвигаемся...
Отделение медлит. Раньше Бешеный Эрл всегда им говорил, что делать.
Скотомудила поднимается. Он упирает свой пулемет M60 в бедро. Молчит. Обводит взглядом чумазые лица. Двигается в путь.
Отделение собирает снаряжение и двигает вперед.
Ковбой машет рукой, и Мудила становится в голове колонны.
* * *
Мы обсуждаем, как будет лучше всего прочесать эту улицу, дом за домом, и в это время к нам с грохотом приближается танк.
Донлон говорит: "Смотри-ка, танк! Можно его попросить..."
- Нет, - говорит Ковбой. - Номер десять! Ничьей помощи нам не надо.
- Так точно, - говорит Скотомудила.
Я говорю:
- Танк может его подавить огнем, Ковбой. Подумай-ка. Без огневой поддержки мы гуковских хряков с места не сдвинем.
Ковбой пожимает плечами: "Ладно, какого черта!"
Я бегу по дороге, чтобы перехватить танк. Пробегаю мимо куч развалин, которые вчера еще были домами, а сегодня превратились в груды кирпичей, камней и деревянных обломков.
Танк, дернувшись, останавливается. Жужжит башней. Здоровенная девяностомиллиметровая пушка наводится на меня. Какое-то время, которое тянется для меня очень долго, мне кажется, что танк собирается разнести меня в клочья.
Из башенного люка высовывается верхняя половина белокурого командира. На лейтенанте бронежилет и защитного цвета футбольный шлем с микрофоном, который торчит у него над губой. Механический кентавр - получеловек, полутанк.
Я указываю на особняки и объясняю про снайпера, про то, как снайпер похерил нашего братана, и про всякую прочую хрень.
Подходит Ковбой и говорит лейтенанту, что надо чуток подождать, а потом начать разносить особняки, один за другим.
Белокурый командир танка молча поднимает вверх оба больших пальца.
* * *
Ковбой направляет младшего капрала Статтена с его огневой группой в обход, по задам ряда особняков.
Скотомудила устанавливает свой M60 на низенькую стенку и открывает огонь, обстреливая особняки в произвольном порядке. Каждый пятый патрон - трассирующий.
Танк подкатывает к первому особняку.
Мы, все кто остался, бежим по аллейке и перебегаем дорогу в ста ярдах дальше по улице, где ряд особняков заканчивается.
На другом конце улицы стоит наш танк. Танк выпускает фугасный снаряд. Верхний этаж первого дома разлетается на части. Крыша проваливается вовнутрь.
Скотомудила продолжает вести огонь со своей позиции рядом с танком.
Ковбой подбегает к первому дому с нашего конца улицы. Он осторожно пробирается к углу с задней стороны дома, заглядывает за угол. Ковбой ждет, когда младший капрал Статтен взорвет зеленую дымовую гранату, подав сигнал о том, что его огневая группа заняла позицию и перекрывает подходы с той стороны.
Ждем.
Когда зеленый дым начинает выползать из дренажной канавы рядом с первым домом на дальнем конце улицы, Ковбой машет рукой, и мы все открываем огонь по первому дому с нашей стороны. По очереди перебегаем через улицу к первому дому, присоединяемся к Ковбою.
Ковбой высовывается из-за угла и машет рукой. Огневая группа младшего капрала Статтена начинает палить очередями, поливая заднюю сторону первого дома с их конца улицы сотнями остроконечных пуль в медной оболочке.
Скотомудила продолжает обгрызать фасады всех особняков на улице из своего черного пулемета.
Танк выпускает второй снаряд. Первый этаж первого особняка разносится на куски. Танк со скрежетом продвигается вперед на двадцать ярдов, останавливается, снова открывает огонь. Взрыв уничтожает второй этаж второго дома.
Ковбой ведет нас к дверям особняка на нашем конце улицы. Зайдя в дом, мы перебежками передвигаемся от угла к углу. Ковбой срывает кольцо с гранаты и навешивает ее в кухню. Взрыв сотрясает весь дом, затыкает нам уши.
Стропила делает шаг вперед. Жестикулирует Ковбою, тычет большим пальцем в потолок. Ковбой поднимает большой и указательный пальцы, сведенные в кружок - "О'кей". Стропила вырывает кольцо из осколочной гранаты и бросает ее через лестничный проем на второй этаж. От взрыва штукатурка над нашими головами трескается.
Танк на улице стреляет еще раз.
Ковбой ударяет мне в грудь костяшками пальцев. Затем Стропиле и Алисе. Указывает пальцем сначала на Донлона, потом на палубу. Донлон кивает и начинает бесшумно указывать позиции бойцам отделения.
Ковбой машет рукой, и мы поднимаемся за ним по лестнице.
Поднявшись наверх, Алиса пинает окно, и мы все выпрыгиваем на крышу.
Танк стоит через два дома от нашего. Продолжает вести огонь.
Мы сбрасываем снаряжение и перепрыгиваем через шестифутовый промежуток между двумя домами.
На крыше второго дома Ковбой встает на ноги и дает сигнал младшему капралу Статтену, который размахивает в ответ своим пончо. Пули огневой группы младшего капрала Статтена перестают поливать дом, на котором мы стоим.
Я подбегаю к фронтонной части дома и машу Скотомудиле. Пули из скотомудильского пулемета перестают поливать фасад.
Стреляет танк. Рвутся снаряды. Над нами с воем разлетаются осколки.
Мы собираемся над стеклянным фонарем в крыше. Я бросаю осколочную гранату, пробивая стекло. Граната взрывается в невидимой для нас комнате под нами. Взрыв вдребезги разносит фонарь.
Через рваную прямоугольную дыру сваливаемся в библиотеку. Осколки искромсали книги в кожаных переплетах. Я подбираю маленькую книжку в кожаном переплете в качестве сувенира. Автор - Жюль Верн, название на французском. Я запихиваю книжку в набедренный карман и шарю по бронежилету, ищу гранату.
Мы пробираемся по дому, забрасывая гранаты в каждый коридор, в каждую комнату. Но никак не можем найти снайпера.
Танк стреляет по второму этажу соседнего дома.
Я говорю: "Время уже на исходе".
Ковбой пожимает плечами. "Он С.А.М. Камня похерил".
Я делаю несколько шагов вниз по лестницу. Ковбой поднимает руку. "Слышите?"
M60 Скотомудилы раздирает крышу над нашими головами.
Я говорю: "Мудила совсем динки-дау? Чокнулся?"
Ковбой мотает головой. "Нет. Мудила как человек - урод, но хряк из него отличный".
Мы бежим обратно в библиотеку.
Подтаскиваем под разбитый купол тяжелый антикварный письменный стол, Ковбой забирается на него и вылезает обратно на крышу.
Выстрел из снайперского карабина Симонова врывается в приглушенный ритмичный стук мудиловского пулемета.
Ковбой валится обратно сквозь купол. Алиса, который успел залезть на стол, ловит Ковбоя и бережно опускает его на стол.
Срываю кольцо с гранаты. Залезаю на стол, хватаюсь за крышу левой рукой. Отпускаю скобу. Она со звоном отлетает в сторону и тарахтит по крыше. Я выжидаю три секунды, удерживая скользкую от пота зеленую овальную гранату и, подтянувшись, бросаю ее назад-вверх, чтобы она скатилась по крыше прямо над нашими головами. Граната взрывается, осыпая всю крышу сотней с половиной проволочных обрезков. Потолок трескается. Алиса прижимает к себе Ковбоя. Штукатурка и щепки отскакивают от моей каски.
Стропила запрыгивает на стол и вылезает на крышу.
Я тому удивляюсь и лезу за ним.
Танк ведет огонь по первому этажу соседнего дома.
Мы со Стропилой ползем по крыше.
Позади нас Алиса поднимает Ковбоя над головой, как в реслинге, осторожно укладывает его на крышу. Потом вылезает сам. Он поднимает Ковбоя на руки, словно Ковбой - ребёнок, только чересчур большой.
Док Джей окликает нас с крыши первого дома.
Алиса вытаскивает из набедренного кармана моток палаточного троса и завязывает его у Ковбоя подмышками. Он кидает другой конец троса Доку Джею. Док Джей крепко ухватывается за трос и упирается в крышу. Алиса опускает Ковбоя в промежуток между домами. Док Джей выбирает слабину, и в это время Ковбой падает. Обмякшее тело Ковбоя летит по дуге и шлепается о стену где-то под ногами Дока Джея. Док Джей скрипит зубами, вытягивая Ковбоя наверх. Алиса оглядывается на меня, но я машу рукой, чтобы он двигался дальше. Он перепрыгивает на первый дом.
Док Джей подбирает побросанное нами снаряжение, Алиса перекидывает Ковбоя через плечо, и они начинают отходить вниз.
Стропила уже успел залезть на конек крыши. Заглядывает на другую сторону.
Бах! Свист.
Я подползаю к Стропиле. Выглядываю. Из-за невысокой трубы на противоположном углу крыши высовывается черная полоска.
Мы слышим невообразимо громкий лязг танка, движущегося внизу по улице. Танк останавливается.
Скотомудила и младший капрал Статтен прекращают огонь.
- Пошли отсюда, - хватаю Стропилу за плечо. - Этого гука из танка похерят.
Стропила на меня не смотрит. Вырывается.
Я поворачиваюсь и добираюсь гусиным шагом до края крыши. Встаю на ноги и только собираюсь прыгать, как дом взрывается подо мной.
Я валюсь на спину.
Снайпер трогается с места.
Стропила перепрыгивает через конек и на заднице съезжает вниз по скату.
Пытаюсь встать. Но все мои кости, похоже, сместились на дюйм влево.
И вдруг мою грудь припечатывает чья-то нога. Снайпер с удивлением смотрит на меня сверху вниз. Снайпер видит мою беспомощность, бросает взгляд назад на Стропилу, готовится перепрыгнуть на другую крышу.
Стропила бежит обратно вверх по скату и съезжает на заднице вниз, в десяти ярдах от меня.
Я тянусь за своей "масленкой".
Снайпер оборачивается в сторону Стропилы, и ее СКС начинает подниматься.
Этот снайпер - первый Виктор Чарли, которого я вижу не мертвым, не в плену и не с большого-большого расстояния. Она совсем ребенок, не более пятнадцати лет, стройный ангелочек смешанной евроазиатской наружности. У нее прекрасные темные глаза, которые в то же время и суровые глаза хряка. Ростом она не дотягивает даже до пяти футов. У нее длинные блестящие черные волосы, собранные в хвостик сыромятным шнурком. На ней рубашка и брюки из хаки горчичного цвета, на вид новые. Между маленькими грудками, по диагонали пересекая грудь, тянется трубка из белой материи, плотно набитая липким красноватым рисом. Ее сандалии типа "Б. Ф. Гудрич" [106] вырезаны из списанных покрышек. Тонюсенькая талия перехвачена полевым ремнем, на котором болтаются самодельные гранаты с пустотелыми деревянными ручками (их делают из банок из-под "Кока-Колы", набивая черным порохом), нож для чистки рыбы и шесть брезентовых подсумков с рожками для автомата AK-47, который висит у нее за спиной.
Бах! Стропила стреляет из M16. Бах! Бах!
Снайпер опускает оружие. Смотрит на Стропилу. Смотрит на меня. Пытается поднять карабин.
Бах! Бах! Бах! Бах! Пули бьют в тело. Стропила продолжает стрелять. Пули Стропилы вышибают из снайпера жизнь.
Снайпер падает с крыши.
Танк стреляет по первому этажу, что под нами. Дом содрогается.
Я поднимаюсь. Чувствую себя как дерьмо мертвячье. Выхожу к фасаду дома. Машу белокурому командиру танка. Он разворачивает пулемет пятидесятого калибра и целится в меня. Я встаю в полный рост на краю крыши. Машу руками: "Все чисто".
Командир танка поднимает вверх большие пальцы.
Выдергиваю кольцо и швыряю на крышу зеленую дымовую гранату.
Ковыляю к куполу и слезаю в библиотеку.
Стропила уже успел запрыгнуть в библиотеку и теперь несется вниз по побитым осколками ступеням.
Спустившись и выйдя на улицу, я вижу, как танк подкатывает к последнему дому, который пока ещё цел. Еще раз сообщаю жестами "Все чисто", и командир танка одаряет меня еще одной улыбкой, еще раз выставляет вверх большие пальцы, а потом танк стреляет, разнося второй этаж. Делает еще один выстрел, разнося первый этаж.
Огромное механическое тело командира танка удовлетворенно рычит и с грохотом удаляется.
Ковбой бежит мне навстречу. Шлепает меня по руке. "Смотри! - Ковбой осторожно дотрагивается до правого уха. - Смотри! В его правом ухе - аккуратная круглая дырочка, а в верхней части левого - полукруглая царапина. "Видишь? Легкое "Сердце"! Пуля пробила каску сзади, прошла вокруг всей головы, потом вылетела и попала в руку..." - Ковбой поднимает правое предплечье, которое уже успели перебинтовать. - Нет, ты видел этот танк? Круто работал, да? Что за прелесть".
Док Джей подбегает к Ковбою, грубо его хватает, силой усаживает. Ковбой сидит на расщепленном обрубке бревна, а тем временем Док Джей срывает обертку с перевязочного пакета и обматывает бинтом окровавленную голову Ковбоя.
Мы с Алисой обходим дом, заходя к нему сзади.
Обнаруживаем там Стропилу, который стоит над снайпером, отхлебывая из бутылки "Кока-Колы". Стропила ухмыляется. Он говорит: "С Кокой дела идут лучше! [107] "
Подходит Скотомудила, и Стропила говорит: "Смотрите! Смотрите!"
Мы обступаем снайпера. С огромными усилиями снайпер втягивает в себя воздух. Кишки вылезли через пулевые отверстия цветными пластмассовыми трубками. Задняя часть бедра снайпера и правая ягодица оторваны. Она скрипит зубами и повизгивает, как собака, сбитая машиной.
Младший капрал Статтен подводит свою огневую группу к снайперу.
- Гляди-ка, - говорит младший капрал Статтен. - Девчонка. Ну и разворотило же ее!
- Посмотрите на нее! - говорит Стропила. Он расхаживает вокруг стонущего куска развороченного мяса. - Посмотрите на нее! Правда, я крут? Правда, я грозен? Я ль не душегуб? Я ль не сердцеед?
Алиса наклоняется, расстегивает полевой ремень снайпера и выдергивает его из-под тела. Снайпер слабо стонет. Что-то говорит нам по-французски. Алиса швыряет окровавленный ремень Стропиле.
Снайпер начинает молиться по-вьетнамски.
Стропила спрашивает: "Что она говорит?"
Я пожимаю плечами. "Какая разница?"
Скотомудила сплевывает. "Стемнеет скоро. Потопали-ка обратно в роту".
Я говорю: "А с гучкой что?"
- Да хрен с ней, - говорит Скотомудила. - Пускай тут гниет.
- Нельзя ее вот так оставлять, - говорю я.
Скотомудила делает гигантский шаг ко мне, наезжает.
- Слышь, мудак, Ковбоя ранило. Ты только что друзей потерял, урод. Я руковожу этим отделением. Пока меня не разжаловали, я взводным сержантом был. И я говорю - гучка эта здесь останется, крысам на потеху.
Стропила защелкивает на себе северовьетнамский ремень. У ремня тускло-серебристая пряжка со звездой, которая выгравирована посередине.
- Джокер - сержант.
Скотомудилу это весьма удивляет. Он глядит на Стропилу, потом на меня. Наконец произносит:
- Тут это ни хрена не катит. Мы в поле, урод. Ты ни хрена на хряк. Не тянешь ты на хряка. Хочешь со мной схлестнуться? А? Смахнемся?
Я говорю:
- Меня этим отделением командовать за миллион долларов не заставишь. Я просто говорю: нельзя эту гучку вот так тут оставлять.
- А мне-то что? - говорит Скотомудила. - Давай, похерь её.
Я говорю:
- Не, я не буду.
- Ну, тогда по коням. Выдвигаемся... Незамедлительно.
Я гляжу на снайпера. Она хныкает. Я пытаюсь прикинуть, чего бы сам желал, лежа вот так полумертвым, в страшных мучениях, среди врагов. Заглядываю ей в глаза в поисках ответа. Она видит меня. Она понимает, кто я: человек, который положит конец ее жизни. Мы стали близки, мы повязаны кровью. Я начинаю поднимать "масленку", а она - молиться по-французски. Я дергаю за спусковой крючок. Бах!. Пуля входит снайперу в левый глаз и, выходя, отрывает затылочную часть головы.
Отделение застывает в молчании.
Потом Алиса фыркает, сверкает широкой улыбкой.
- А ты крутой чувак. И почему ты не хряк?
Ковбой с Доком Джеем появляются рядом со мной.
Ковбой говорит:
- Мудила, я пригоден для дальнейшей службы. Благодарю за службу, Джокер. Ну, ты и крут.
Скотомудила сплевывает. Делает шаг вперед, наклоняется, выхватывает мачете. Одним могучим ударом отрубает ей голову. Он хватает голову за длинные черные волосы и высоко ее поднимает. Смеется и говорит:
- Да упокоятся обрубки твои, сука, - снова ржет. Идет по кругу и тычет окровавленным шаром в наши лица. - Крут? Кто крут? Теперь кто крут, уроды?
Ковбой глядит на Скотомудилу и вздыхает.
- Джокер крут, Мудила. А ты... Ты просто скотина.
Скотомудила замолкает, сплевывает, швыряет голову в канаву.
Ковбой говорит:
- Выдвигаемся. Дело сделано.
Скотомудила поднимает свой пулемет M60, укладывает его поперек на плечи, вразвалку подходит ко мне. Улыбается.
- Слышь, а Недолет так и не увидел той гранаты, что его похерила, жиденка этого.
Скотомудила отцепляет гранату от бронежилета и толкает меня ею в грудь - изо всей силы. Мудила озирается по сторонам, потом снова мне улыбается.
- Никому не дозволено на Скота класть, урод. Ни-ко-му.
Я прицепляю гранату на бронежилет.
Алиса подбирает винтовку снайпера.
- Э, а сувенир-то номер один!
Стропила стоит над обезглавленным трупом снайпера. Он наставляет на неё M16 и выпускает в тело длинную очередь. Потом говорит: "Она моя, Алиса". Забирает у Алисы СКС и внимательно его рассматривает. Опускает глаза и любуется новым ремнем. "Я первый в нее попал, Джокер. Она бы все равно умерла. Это первый убитый на моем счету".
Я говорю: "Ясное дело, Строп. Ты ж её похерил".
Стропила говорит: "Я! Я её похерил. Я грохнул ее на хрен!" Снова глядит на свой северовьетнамский ремень. Поднимает вверх СКС. "Ну, подожди, вот Мистер Откат еще и это увидит!"
Алиса опускается на колени рядом с трупом. Своим мачете он отрубает у снайпера ступни. Кладет ступни в синюю холщовую хозяйственную сумку. Отрубает у снайпера палец и снимает с него золотое кольцо.
Мы ждем, пока Стропила не сфотографирует мертвую гучку, и пока Алиса не сфотографирует Стропилу, который позирует, уперев СКС в бедро и поставив ногу на расчлененные останки вражеского снайпера.
А потом, когда мы уже уходим, в зазубренных зубьях разбитого окна Стропила замечает отражение своего лица и видит на нем новую, незнакомую улыбку. Стропила долго-долго вглядывается в себя самого, а затем, уронив карабин, просто бредет куда-то по дороге, не оборачиваясь, не отвечая на наши вопросы.
Ковбой машет рукой, и мы выдвигаемся. О Стропиле никто не говорит ни слова.
Мы топаем обратно в Запретный город и устраиваемся там на ночь.
Делаю отметку на своем стариковском календаре - пятьдесят пять дней в стране до подъема.
Позднее, уже в темноте, возвращается Стропила.
Всю ночь сражения вокруг нас продолжаются, вспышки зверства слышны отовсюду, то разрыв мины из миномета, то проклятья, то вопли.
Мы спим сном младенца.
* * *
Солнце, встающее над Хюэ утром 25 февраля 1968 года, озаряет мертвый город. Бойцы корпуса морской пехоты США освободили Хюэ до основанья. Здесь, в самом сердце древней имперской столицы Вьетнама, этой живой святыне для вьетнамцев с обеих сторон, зеленые морпехи из зеленой машины освободили бесценное прошлое. Зеленые морпехи из зеленой машины расстреляли кости священных предков. Мудрые как Соломон, мы превратили Хюэ в руины, чтобы спасти его.
* * *
На следующее утро Дельта-шестой отваливает нам чуток халявы, и мы проводим весь день в императорском дворце в поисках золотых слитков.
Мы входим в тронный зал, где восседали императоры прошлых времен. Трон кроваво-красный, усыпанный грошовыми зеркальцами.
Хотел бы я жить в Императорском дворце. Яркий фаянс на стенах оживляет их. На крыше оранжевая черепица. Повсюду каменные драконы, вазы из керамики, бронзовые журавли, стоящие на черепашьих спинах, и много других прекрасных предметов, происхождение и назначение которых неизвестно, но нет сомнения, что они очень ценные, очень красивые и очень древние.
Я выхожу из дворца в потрясающий императорский сад. Обнаруживаю там Алису и Стропилу, которые разглядывают хрустящих зверушек. Определить, какой армии они принадлежали, не представляется возможным. Напалм даже костей не щадит. Я говорю: "Пристрастие к аромату жареной плоти, следует признать, достигается многочисленными упражнениями".
Алиса смеется. "И нахрен все тут изувечили? Ведь это место типа волшебного храма, знаешь, да? Гуки так его любят. Раздолбать его - все равно, что... ну, Белый дом раздолбать. Вот только на Белый дом всем насрать, а это место в десять раз древнее".
Я пожимаю плечами.
- Дурдом, - говорит Алиса. - Дурдом, на хер. Эх, до чего же в Мир охота.
Я говорю: "Нет, это в Мире дурдом-то и есть. А вот это, весь этот говеный мир - он и есть настоящая реальность".
Через какое-то время появляется Ковбой и говорит, что командир роты "Дельта" сказал, чтоб собирались на берегу у Земляничной поляны.
Отправляемся туда. Глядим на сотворенные нами руины. Надоели уже, столько их повсюду.
* * *
Сумерки.
Те, кто остался от роты "Дельта" 1-го батальона 5-го полка 1-й дивизии морской пехоты, развалились по всему берегу у Ароматной реки. Бородатые хряки спят, готовят хавку, хвастаются, меряются сувенирами, заново воссоздают все моменты сражения, реальные и мнимые, где каждый из них - герой невиданный.
Отделение "Кабаны-Деруны" измотано до смерти. Мы врезали свои имена в скрижали истории - на сегодня хватит. Вытаскиваем фляжки. Готовить слишком жарко, поэтому сухпай едим холодным.
Кто-то из парней начинает приподниматься.
Донлон встает на ноги, кричит: "Смотрите!"
В пяти сотнях ярдов к северу отсюда на реке Ароматной остров. На этом острове миниатюрные танки сжимают полукольцо вокруг лихорадочно мечущейся муравьиной семьи. Муравьи бросают свои вещи, перекидывают АК-47 за спины и прыгают в реку. Муравьи спасаются бегством вплавь, гребут изо всех сил.
Все танки открывают огонь из 90-мм орудий и пулемётов 50-го калибра.
Кое-кто из мурашей идёт на дно.
Ганшипы "Кобра" с жужжанием выносятся из-за свинцового горизонта и обрушиваются на добычу.
Муравьи начинают плыть быстрее.
Парящие над бурой водой вертолёты молотят по ней из пулемётов.
Муравьи плывут, ныряют или тонут, охваченные паникой.
Бойцы роты "Дельта" вскакивают на ноги.
Три "Кобры" с ревом снижаются до нескольких ярдов над водой, и бортовые пулеметчики в шлемах начинают поливать из пулеметов муравьев, которые бултыхаются в воде, попав в плен бьющего в рваном ритме горячего урагана от бешено крутящихся лопастей, захваченные в ловушку в воде, и красная их жизнь вытекает из них через дырки от пуль.
Лишь один муравей добирается до берега. Муравей открывает огонь по ганшипам, парящим над водой как монстры на кормежке.
Кто-то из нас произносит: "Ни хрена себе, видали? Крутой чувак".
Один из ганшипов отрывается от кровавой трапезы и скользит через Ароматную реку. Вертолет швыряется пулями по всему берегу, осыпает ими муравья.
Муравей сбегает с прибрежной полосы.
Ганшип с жужжанием отправляется обратно поедать муравьёв, барахтающихся в воде.
Муравей выбегает на берег и открывает огонь.
Ганшип закладывает крутой крен и заходит на низкой высоте, из-под брюха его со свистом вылетают ракеты, стрекочут пулеметы.
Муравей снова убегает с берега.
Ганшип находится уже на полпути к плывущим муравьям, когда муравей на берегу объявляется вновь и открывает огонь.
На этот раз пилот ганшипа заходит так низко, что может снести муравьиную голову полозьями вертолетного шасси. Ганшип открывает огонь.
Муравей стреляет в ответ.
Пулеметные пули сбивают муравья с ног.
Ганшип разворачивается, чтобы зафиксировать гибель противника.
Посреди пулеметных очередей, бьющих в мокрый песок, муравей поднимается, прицеливается из крохотного АК-47 и в одну очередь выпускает магазин на тридцать патронов.
Ганшип "Кобра" взрывается и трескается как лопнувшее зеленое яйцо. Вспоротый каркас из алюминия и плексигласа скачет по воздуху, горит, оставляя хвост черного дыма. И сваливается вниз.
Объятый пламенем вертолет врезается в реку, и водяные струи утаскивают его на дно.
Муравей не шевелится. Муравей выпускает еще один магазин одной длинной очередью. Муравей палит в небо.
Двум оставшимся ганшипам надоедает палить по плавающим в реке трупам, они переходят в атаку на муравья.
Муравей не торопясь покидает берег.
Ганшипы бьют по берегу и песчаным дюнам из всего оружия, что у них на борту. Они кружат, кружат и кружат, как хищные птицы. А потом, израсходовав боеприпасы и горючее, с жужжанием уносятся прямиком к линии горизонта и пропадают из вида.
Бойцы роты "Дельта" аплодируют, свистят, издают восхищенные вопли.
- На тебе! Номер один! О-образ-цово-твою-мать! Откат - п...ц всему!
Алиса говорит: "Этот мужик - реальный хряк".
В ожидании вертолетов, которые должны прилететь и перевезти нас обратно через реку Ароматную, мы рассуждаем о том, что этот северовьетнамский хряк - охеренно крутой тип, о том, как было бы здорово, если б он приехал в Америку и женился на всех наших сестренках, и о том, как все мы надеемся, что он будет жить до ста лет, потому что с его уходом этот мир измельчает.
* * *
На следующее утро мы со Стропилой получаем от зеленых упырей координаты массового захоронения и топаем туда, чтобы привезти капитану Январю фотографии с проявлениями жестокого отношения.
У массового захоронения реально жуткий запах - запах крови, вонь червей, разложившихся людских тел. Арвинские "собаки", которые раскапывают ее на школьном дворе, пообвязывали лица нижними рубашками защитного цвета, но все равно несут тяжелые потери вследствие неконтролируемого блевания.
Мы видим трупы мирных вьетнамских жителей, которые были похоронены заживо, их лица застыли в оборванном вопле, руки как клешни, ногти окровавлены, на них запеклась влажная земля. Все мертвецы улыбаются жуткой безрадостной улыбкой людей, до которых дошел смысл великой шутки, которые узрели жуткие секреты земли. Вместе с ними валяется даже труп собачки, которую Викторы Чарли не смогли оторвать от хозяина.
Трупов с руками, связанными за спиной, нет. Однако зеленые упыри уверяют нас, что в другом месте такие трупы видели. Поэтому я одалживаю немного саперного провода у арвинских "собак" и, нажимая коленом на застывшие тела, пока не треснут кости, связываю накрепко семью, которую подбираю наугад из множества людей: мужчина, его жена, маленький мальчик, маленькая девочка и, само собой, собачка. Наношу на картину последний штрих, связывая собачке лапы.
Полуденное время на пункте MAC-V. Мы прощаемся с Ковбоем и отделением "Кабаны-Деруны".
Ковбой нашел бродячего щенка и таскает костлявое маленькое животное под рубашкой. Ковбой говорит мне: "Задницу свою не высовывай, братан. Ходят слухи, отделение "Кабаны-Деруны" отправляют в Кхесань - а места там очень даже очкованные. Но ты не бзди, мы прорвемся. А может, у них там и лошади найдутся. Короче, если почувствуешь, что стал достаточно крут, чтоб стать настоящим морпехом, хряком, шлепай к нам".
Я глажу ковбойского песика. "Хрен когда. Но ты-то будь осторожен, засранец. У меня свидание с твоей сестренкой намечено, и упускать его я не хочу".
Стропила прощается с Алисой и другими ребятами в отделении Ковбоя. Он жмет руку Ковбою и гладит его щенка. Своим лучшим фирменным голосом Джона Уэйна я говорю: "До встречи, Мудила".
Скотомудила отвечает: "Увижу тебя первым - тебе не до встречи будет".
* * *
Мы со Стропилой шлепаем по шоссе номер 1 на юг, к Фубай. Мы топаем по убийственной жаре часами, ожидаем попутки. Но солнце по-прежнему неумолимо, и колонн не видать.
Усаживаемся в тени на обочине. "Жарко, - говорю я. - Очень жарко. Вот бы ту старую мамасану сюда. Я бы ей за одну коку боку денег засувенирил...".
Стропила поднимается. "Да легко. Сейчас найду...". Стропила шлепает по дороге.
Я собираюсь сказать ему что-нибудь в том смысле, что неплохо бы нам держаться вместе. В этих местах все еще полно отбившихся от своих солдат СВА. "Строп..." Но тут я вспоминаю, что Стропила себе на счет одного уже записал. Стропила может сам о себе позаботиться.
Палуба начинает дрожать. Танк? Я поднимаю глаза, но на дороге ничего не видать.
И все же ничто на земле не бывает мощнее танка по звуку, ничто кроме танка не издает столь ужасающего грохота металла. Он него трясутся кости. Я вскакиваю на ноги, оружие наготове. Оглядываю дорогу в обе стороны. Ничего нет. Но все вокруг заполнено звуками гремящего по дороге металла и запахом дизельного топлива.
Стропила переходит дорогу. Он не слышит невидимого танка. Он не ощущает этого железного содрогания земли.
Я бегу к нему.
- Строп!
* * *
Стропила оборачивается. Улыбается. И вдруг мы оба его замечаем. Танк - нечто тяжелое, железное, выкованное из холодного мрака, бесплотное привидение. Черный металлический призрак надвигается на нас, как мрачная эманация духа, вызванная неким медиумом посреди залитого солнцем дня. Белокурый командир танка стоит в башенном люке, глядя прямо перед собой, вглядываясь в нечто потустороннее, смеясь.
Стропила оборачивается.
Я говорю ему: "Стой!"
Но Строп глядит на меня в паническом испуге.
Я хватаю его за плечо.
Стропила вырывается и убегает.
Танк надвигается на меня. Я не двигаюсь с места.
Танк виляет, не зацепив меня, с ревом проносится мимо как большой железный дракон. Танк сбивает Стропилу и расплющивает его стальными гусеницами.
И исчезает из вида.
Стропила лежит в дорожной пыли на спине, как раздавленный машиной пес, медленно лезущий наружу из своей шкуры. Стропила смотрит на меня таким же взглядом, каким глядел в тот день у лавки на Фридом Хилл на Высоте 327 в Дананге. Его глаза молят меня объяснить ему, что же произошло.
Стропилу разрезало напополам как раз ниже его нового ремня пехотинца СВА. Его кишки как розовые канаты валяются повсюду на палубе. Он пытается запихнуть себя обратно, но не получается. Кишки у него мокрые и скользкие, и они выскальзывают из рук, когда он хочет засунуть их вовнутрь. Он пытается засунуть выпавшие кишки обратно в разрезанное тело, изо всех сил стараясь не выпачкать при этом их в дорожной пыли.
Стропила оставляет попытки спасти себя самого и лишь глядит на меня с таким выражением, какое может возникнуть разве что на лице у человека, проснувшегося с дохлой птицей во рту.
- Сарж...
- Не называй меня "Сарж".
Я наклоняюсь и подбираю черный "Никон" Стропа. Я говорю: "Я расскажу Мистеру Откату и про ремень твой, и про СКС..." Мне дико хотелось бы сейчас заплакать, но заплакать я не смогу - слишком для этого крут.
Я больше ничего не говорю Стропиле, потому что Стропила мертв. Нездоровая это привычка для живого человека - разговаривать с мертвыми, а в последнее время я как-то слишком часто веду беседы с мертвецами. Я, по-моему, разговариваю с ними с тех пор, как мне зачли первого убитого. После первого зачтенного убитого более разумным стало беседовать с трупами, а не с теми, кого похерить пока не успели.
Во Вьетнаме трупы видишь почти ежедневно. Поначалу пытаешься не обращать на них внимания. Не хочется, чтобы окружающие сочли тебя излишне любопытным. Неохота дать понять другим, что с трупами ты еще не на короткой ноге, не хочется, чтоб тебя держали за салагу. Поэтому смотришь на них так, будто это кучи грязных тряпок. А через какое-то время начинаешь замечать, что у куч грязных тряпок есть руки, ноги и головы. И лица.
Когда я впервые увидел труп, еще когда был салагой, меня чуть не вырвало, прямо как в кино. Тот труп был хряком СВА, который погиб в огромном оранжевом шаре загущенного бензина возле Контьена. После напалма от него осталась кучка пепла, скрючившегося как зародыш. Его рот был открыт. Его обугленные пальцы закрывали глаза.
Во второй раз, когда я реально разглядывал труп, мне стало стыдно. Это была старая вьетнамка с такими черными зубами, какие получаются, только если всю жизнь бетель жевать. Это женщина погибла не просто от огня из стрелкового оружия. Она погибла, попав под перестрелку между корейскими морпехами и северовьетнамскими хряками в Хой-Ан. Мертвая, она такая беззащитная была, такая беспомощная.
Мой третий труп был морпех без головы. Я споткнулся об него во время операции в долине А-Шау. Он вызвал у меня приступ любопытства. Мне стало интересно, что он чувствовал, когда пули входили в его тело, о чем он подумал в последний в жизни раз, каким был его последний крик, когда ударила пуля. Всеподавляющая мощь смерти привела меня в благоговение. Здоровенный молодой американец, такой энергичный и полнокровный, за несколько минут был превращен в желтую массу застывшего мяса. И я понял, что мое собственное оружие может сотворить такую же штуку в духе черной магии с любым живым существом. С помощью своей автоматической винтовки, легчайшим нажатием пальца, я могу вышибить жизнь из любого врага. И, осознав это, я стал бояться уже меньше.
Четвертый труп - последний из тех, что запомнил. После него все они слились в одну гору мертвецов без лиц. Но вот четвертый, по-моему, был все же тот старый папасан в белой конической шляпе, которого я увидел на шоссе номер 1. Старик присел на дороге по-большому, и тут его переехал трехосный грузовик. Мы тогда куда-то передвигались, и единственное, что я помню - мухи, который разлетелись со старика, как осколки.
Первого на свой счет я записал, когда был на операции с ротой "Индия" третьего пятого.
Я писал тематическую статью о том, что хряки в Рокпайле на шоссе N 9 вынуждены проверять дорогу на наличие мин каждое утро, а уже потом пускать по ней машины. Там был толстый ганни, который настаивал на том, что именно он должен идти в голове с миноискателем. Толстый ганни хотел защитить своих людей. Он верил в то, что судьба карает беспечных. Он наступил на противотанковую мину. Считается, что человек слишком легок, чтобы противотанковая мина сработала, но тот ганни был очень толстый.
Земля разверзлась, и ад вырвался наружу с ревом, от которого у меня затряслись все кости. Толстого ганни швырнуло в безоблачное синее небо, как изломанную куклу, зеленую, пухлую и с переломанными суставами. Я смотрел, как толстый ганни уплывает на небеса, а потом волна жаркого воздуха ударила меня со страшной силой, и я ударился о палубу.
Толстый ганни поплыл обратно на землю.
Хотя осколки и прошлись по моему лицу и испещрили дырочками мой бронежилет, мне было не страшно. Я был очень спокоен. С того момента, как взорвалась эта мина, я знал, что я покойник, и сделать по этому поводу уже ничего не мог.
Позади меня кто-то изрыгал проклятья. Это был санитар, приданный из флота. Правая рука санитара была разорвана, и он придерживал пальцы здоровой рукой, ругался и вопил, вызывая санитара.
Потом до меня дошло, что "осколки", удары которых я почувствовал, были всего лишь разнесенной щебенкой.
Хряки из отделения боевого охранения расползались по кустам, занимая круговую оборону с оружием готовым к бою.
Все еще не понимая, почему я до сих пор жив, я поднялся на ноги и побежал к ямке, которую вырвал на дороге взрыв.
Два хряка неслись через поляну к лесополосе. Я побежал за ними, не отрывая пальца от спускового крючка M16, горя желанием засыпать таящихся там призраков невидимыми сокрушительными стрелами.
Мы с двумя хряками пробежали через лесополосу и оказались на краю большого рисового поля. Толстый ганни плавал там на спине в мелкой воде, а вокруг него плавали темные куски удобрений самодельного происхождения.
Пока хряки расстилали под ним пончо, я стоял рядом, прикрывая их. Обе ноги ганни были оторваны по самый пах. Я заметил, что рядом плавает одна из его толстых ног, выловил ее из воды и бросил поверх него.
Все вместе мы ухватились за пончо и потащили тяжелую ношу обратно на дорогу. Я шумно дышал, и темная ярость тяжко билась у меня в груди. Я продолжал следить за деревьями в надежде заметить какое-нибудь движение.
И вдруг из ниоткуда возник человек, крошечный, древний землепашец, который одновременно был и смешон, и полон достоинства. Древний землепашец держал на плече мотыгу, а на голове у него была неизменная в здешних местах коническая белая шляпа. Грудь его была костлява, и на вид он был очень стар. Крепкие ноги его были все в шрамах. Древний землепашец ничего нам не сказал. Он просто стоял себе возле тропы с рисовыми побегами в руках, спокойно перебирая в уме все те нелегкие дела, которые предстояли ему в тот трудовой день.
Древний землепашец улыбнулся. Он глядел на суетящихся детишек с их мертвым грузом, и ему нас было жаль. И потому он улыбнулся, чтобы показать нам, насколько понятны ему наши чувства. А потом затряслась моя M16, и невидимые металлические ракеты затрещали, проходя через тело древнего землепашца как сквозь мешок с хворостом.
Древний землепашец поглядел на меня. И, пока он падал головой вперед в темную воду, лицо его оставалось умиротворенным, и я увидел, что он все понял.
После первого противника, записанного на личный счет, я начал понимать, что понимать не обязательно. Что сделал - тем и стал. Только успеешь что-нибудь осознать - а в следующее мгновение происходит нечто, что стирает все твои выводы. Отыскивать в этом смысл можно сколько влезет - все равно, никогда и ни за что не сможешь изменить самого факта содеянного - холодного и черного факта. Меня опутала плотная паутина тьмы и, как тот древний крестьянин, я вдруг стал очень спокоен, столь же спокоен, как и тогда, когда разорвалась мина, потому что от меня ничего уже не зависело. Своими пулями я сам себя сделал тем, кем стал, кровь запятнала мою янки-дудлевскую мечту о том, что у всего будет хороший конец, и что, когда закончится война, я вернусь в родную Америку в белом шелковом мундире, с радугою планок поперек груди, невообразимо бравый, этакий Иисус военного образца.
* * *
Я долго размышляю о первом убитом мною человеке. Когда наступают сумерки, появляется медик. Я объясняю ему, что морские пехотинцы никогда не бросают своих павших или раненых.
Медик несколько раз заглядывает в оба зрачка Стропилы.
- Что?
Я пожимаю плечами.
- Откат - п...ц всему.
- Что? - медик в замешательстве. Явно салага.
- Спасибо за памятник... [108] - говорю я ему, потому что не могу объяснить ему, как я сейчас себя чувствую. Ты как пулеметчик, расстрелявший до конца последнюю ленту. Ты ждешь, вглядываясь через колючую проволоку в маленьких человечков, которые идут в атаку на твою позицию. Ты видишь их крохотные штыки, как у игрушечных солдатиков, их решительные лица без глаз, но ты пулеметчик, расстрелявший до конца последнюю ленту, и не в силах что-либо сделать. Маленькие человечки будут сейчас расти, расти и расти - в свете неровного, призрачного огня осветительной ракеты - а потом они все на тебя набросятся и изрежут всего ножами. Ты это видишь. Ты это знаешь. Но ты пулеметчик, расстрелявший до конца последнюю ленту, и не в силах что-либо сделать. Ты ощущаешь пока еще далекую ярость маленьких человечков, и в этой ярости они тебе как братья, и ты любишь их больше, чем друзей своих. И потому ты ждешь, когда маленькие человечки приблизятся, и знаешь, что будешь нетерпеливо ожидать этого, потому что тебе самому никуда идти уже не надо...
Медик в замешательстве. Он не понимает, отчего я улыбаюсь.
- Что с тобой, морпех?
Да, определенно салага.
Я шлепаю по дороге. Медик меня окликает. Я не обращаю на него внимания.
Отойдя на милю от этого страшного места, я поднимаю вверх большой палец.
* * *
Я грязен, небрит и смертельно устал.
Водитель "Майти Майта" бьет по тормозам.
- Морпех!
Я оборачиваюсь, полагая, что халява обломилась, сейчас подвезут.
Крыса-полковник выскакивает из джипа, четким шагом подходит, становится лицом к лицу.
- Морпех!
Я думаю: Джон Уйэн, ты ли это? Я ли это?
- Ай-ай, сэр!
- Капрал, ты что, не знаешь, как честь отдавать?
- Есть, сэр!
Отдаю ему честь. Я держу руку поднятой до тех пор, пока крыса-полковник не поднесет руку к своей накрахмаленной фуражке, а потом еще пару секунд продолжаю держать руку у виска, прежде чем резко оторвать ее вниз. Теперь вражеские снайперы, которые могут тут обретаться, должны понять, что из нас двоих именно крыса-полковник - офицер.
- Капрал, ты что, не знаешь, как по стойке "смирно" стоят?
Моментально возникает желание вернуться обратно в говно. Когда идут сражения, там нет полиции, там только те, кто хочет тебя подстрелить. Там, где идут сражения, крыс нет. Крысы хотят убить тебя изнутри. Крысы не трогают тела, потому что, кроме мускулов твоих, ничего им от тебя и не нужно.
Я стою по стойке смирно, слегка пошатываясь под шестьюдесятью фунтами снаряжения, которое тащу на себе.
У крысы-полковника классическая гранитная челюсть. Я уверен, что в учебном центре корпуса морской пехоты в Куонтико кандидаты в офицеры наверняка проходят суровую проверку, и тех, у кого нет гранитной челюсти, отсеивают.
На его тропической полевой форме стрелки остры как бритвы, и накрахмалена она до такой степени, что похожа на зеленую броню. Он исполняет безупречную "Короткую паузу", любимый приемчик начальников, который предназначен для поражения жертв посредством приведения их в состояние неуверенности, несовместимой с жизнью. Мне вовсе не хочется сколь-либо ущемлять самоуверенность полковника, поэтому я отвечаю ему насколько возможно совершенным исполнением приема, который освоил в Пэррис-Айленде, и который именуется "я-всего-лишь-рядовой-и-стараюсь-быть-послушным".
- Морпех...
Полковник будто штык проглотил. Эта поза называется "Командный вид", и назначение ее в том, чтобы меня запугать, несмотря на то, что я на фут выше его и вешу фунтов на пятьдесят больше. Полковник внимательно изучает все, что находится ниже моего подбородка.
- Морпех...
Ох, и нравится ему это слово.
- Что это у тебя на бронежилете, морпех?
- Сэр?
Крыса-полковник поднимается на цыпочках. На миг я опасаюсь, что он собирается укусить меня в шею. Но он всего лишь хочет обдать меня своим дыханием. Его улыбка холодна. Его кожа чересчур бела.
- Морпех...
- Сэр?
- Я тебе вопрос задал.
- Вы имеете в виду этот пацифик, сэр?
- Что это такое?
- Символ мира, сэр...
Я терпеливо жду, пока полковник пытается вспомнить содержание главы "Межличностные отношения с подчиненными" из учебника офицерского училища.
Крыса-полковник продолжает обдавать своим дыханием все мое лицо. Его дыхание пахнет мятой. Офицерам корпуса морской пехоты не разрешается иметь плохой запах изо рта, дурно пахнуть, иметь прыщи на лице или дырки в нижнем белье. Офицерам корпуса морской пехоты не разрешается иметь ничего нетабельного - только то, что им выдается. Полковник тычет в значок указательным пальцем, демонстрирует мне весьма недурной "Отточенный свирепый взгляд". Его голубые глаза сверкают.
- Хорошо, сынок, можешь притворяться, будто ничего не знаешь. Но я-то знаю, что означает этот значок.
- Так точно, сэр!
- Это пропагандистский значок, "Запретить бомбу". Подтвердить!
- Никак нет, сэр. - Мне уже больно не на шутку. Тому, кто изобрел стойку "смирно", явно никогда не приходилось топать в полевом снаряжении.
- И что же это?
- Просто символ мира, сэр.
- Ах, вот как? - Он начинает дышать чаще, подошел уже совсем вплотную, будто обладает даром выявлять ложь на запах.
- Так точно, господин полковник, это просто...
- Морпех!
- Ай-ай, сэр!
- Сотри эту улыбку с лица!
- Ай-ай, сэр!
Крыса-полковник обходит меня кругом, надвигается на меня.
- Ты считаешь себя морпехом?
- Ну...
- Что?!
Скрещиваю пальцы, чур меня!
- Так точно, сэр.
- А теперь поговорим серьезно, сынок... Полковник начинает с блеском исполнять "Отеческий подход".
- Расскажи-ка, кто дал тебе этот значок. Со мной можешь быть откровенным. Можешь мне доверять. Я же тебе только добра желаю.
Крыса-полковник улыбается.
У полковника такая идиотская улыбка, что я улыбаюсь в ответ.
- Где ты взял этот значок, морпех? - На лице полковника появляется страдальческое выражение. - Разве ты не любишь страну свою, сынок?
- Ну...
- Веришь ли ты, что Соединенные Штаты должны дозволять вьетнамцам вторгаться во Вьетнам лишь потому, что они здесь живут? - Крыса-полковник с видимым усилием пытается вернуться в хладнокровное состояние. - Веришь ты в это?
У меня сейчас плечи отвалятся. Ноги уже отнимаются.
- Никак нет, сэр. Мы должны забомбить их обратно в Каменный век... сэр.
- Сознайся, капрал, сознайся, ты ведь хочешь мира.
Я исполняю для него "Короткую паузу". "А полковник разве не хочет мира... Сэр?"
Полковник медлит с ответом.
- Сынок, нам всем следует не терять головы до тех пор, пока эти пацифистские поветрия не рассеются. Я от своих парней лишь одного требую - чтобы они выполняли мои приказы, как повеления господни.
- То есть, ответ отрицательный... Сэр?
Крыса-полковник пытается придумать, чего бы такого еще более вдохновляющего сказать, но весь свой запас он уже исчерпал. А потому говорит: "Ты должен снять этот значок, морпех. Это противоречит требованиям уставов и наставлений. Или ты его немедленно снимешь, или будешь держать ответ перед начальством".
Где-то наверху в раю, где морпехи на страже, Джим Нейборс [109] в обмундировании Гомера Пайла распевает: "Монтесумские чертоги, триполийцев берега..."
- Морпех!
- Так точно, сэр!
- Сотри эту улыбку с лица!
- Ай-ай, сэр!
- Командующий корпуса морской пехоты приказал защищать свободу, разрешая вьетнамцам жить как американцам поелику возможно. И, пока американцы находятся во Вьетнаме, у вьетнамцев должно быть право выражать свои политические убеждения без страха перед репрессиями. А потому повторяю еще раз, морпех - сними этот пацифистский значок, или я обеспечу тебе срок в Портсмутской военно-морской тюрьме.
Я стою по стойке "смирно".
Крыса-полковник по-прежнему спокоен.
- В отношении тебя, капрал, я новый приказ составлю. Я лично потребую, чтобы твой начальник тебя в хряки заслал. Покажи свои жетоны.
Я вытаскиваю свои жетоны и срываю с них зеленую маскировочную ленту, которой они обмотаны. Крыса-полковник записывает в зеленый блокнотик мои имя, звание и личный номер.
- Идем-ка со мной, морпех, - говорит крыса-полковник, засовывая зеленый блокнотик обратно в карман. - Хочу показать тебе кое-что.
Я подхожу к джипу. Для пущего эффекта крыса-полковник выдерживает драматическую паузу, а затем стягивает пончо с некоего крупного предмета на заднем сиденье. Этот предмет - младший капрал морской пехоты, скрюченый в позе зародыша. Шея младшего капрала исколота - много-много раз.
Крыса-полковник ухмыляется, обнажая вампирские клыки, делает шаг ко мне.
Я бью ему в грудь деревянным штыком.
Он замирает на месте. Переводит глаза вниз на деревянный штык. Смотрит на палубу, потом на небо. Неожиданно проявляет жгучий интерес к своим часам.
- Я ... Э-э ... Не могу больше тратить времени на столь непродуктивное общение... И вот еще что - постригись!
Я отдаю честь. Крыса-полковник мне отвечает. Мы по-дурацки держим поднятые руки, пока полковник произносит: "Когда-нибудь, капрал, когда ты станешь чуток постарше, ты поймешь, каким наивным..."
Голос крысы-полковника срывается на слове "наивным".
Я ухмыляюсь. Он отводит глаза.
Мы оба четко отрываем руки от головных уборов.
- Всего хорошего, морпех, - говорит крыса-полковник. И, закованный в броню своего высокого чина, жалованного ему конгрессом, полковник возвращается к своему "Майти Майту", залезает в него и уезжает, увозя с собой обескровленного младшего капрала.
"Майти Майт" крысы-полковника срывается с места, оставляя на дороге следы покрышек - столько проговорили, а он даже подвезти меня не захотел.
- Так точно, сэр! - говорю. - Как всё хорошо сегодня, сэр!
Война продолжается. Бомбы продолжают падать. Маленькие такие бомбочки.
Часом позже водитель 2,5-тонного грузовика бьет по тормозам.
Я забираюсь в кабину к водителю.
Всю дорогу до Фубая, подскакивая на выбоинах, водитель грузовика рассказывает мне об изобретенной им математической системе, с помощью которой он сорвет банк в Лас-Вегасе, как только вернется обратно в Мир.
Водитель болтает, солнце садится, а я думаю: пятьдесят четыре дня до подъема.
* * *
Остается сорок пять дней до подъема, когда капитан Январь вручает мне листок. Капитан Январь что-то мямлит насчет того, что он надеется, что мне повезет, и убывает на хавку, хотя время вовсе не обеденное.
Бумага приказывает мне явиться для прохождения службы в качестве стрелка в роте "Дельта" первого пятого, нынешнее место дислокации - Кхесань.
Я прощаюсь с Чили-На-Дом, Дейтоной Дейвом и Мистером Откатом, и говорю им, что я рад стать хряком, потому что отныне мне не надо будет сочинять подписи к фотографиям с проявлениями жестокого отношения, которые они только прячут в папках, и не придется больше врать, потому что теперь-то служакам угрожать мне нечем. "И что они сделают - во Вьетнам пошлют?"
Дельта-шестой решает помочь Ковбою, и я получаю назначение в его отделение на должность командира первой огневой группы - заместителя командира отделения - пока не наберусь достаточно полевого опыта, чтобы командовать своим собственным стрелковым отделением.
Именно так.
Я теперь хряк.
* * *
ХРЯКИ
* * *
Посмотри на морского пехотинца, эту тень рода человеческого и лишь напоминание о нем, этот человек еще жив и стоит в полный рост, но он уже похоронен в полном снаряжении своем и с торжественными церемониями...
Торо
"О гражданском неповиновении"
* * *
Раскат грома [110] .
Облака проплывают на фоне белой луны, облака - как огромные стальные корабли. Они машут черными крыльями, вниз летят огромные штуки. Дуговой разряд [111] под муссонным дождём, воздушный налет под покровом ночи. Звено бомбардировщиков B-52 кружит над Кхесанью, посыпая землю черными железными яйцами. Каждое из этих яиц весит две тысячи фунтов. Каждое из этих яиц вбивает яму в холодную землю, втыкает воронку в обтянувшую землю паутину узких траншей, которую сорок тысяч упертых маленьких людей отрыли менее чем в ста ярдах от наших заграждений. Земля, черная и мокрая, вздымается как палуба огромного корабля, тянется вверх навстречу гудению смертоносных птиц.
Даже среди неистовства воздушной бомбардировки мы продолжаем спать, притворившись тенями среди складок земли. Мы спим в окопах, которые сами отрыли лопатками. Окопы наши как могилки, и запах в них стоит могильный - густой и влажный.
Муссонный дождь холоден и плотен, и ветер разносит его повсюду. В ветре чувствуется мощь. Ветер ревет, свистит, о чем-то доверительно нашептывает. Ветер дергает за навесы от дождя, которые мы соорудили из пончо, нейлоновых веревок и бамбуковых палок.
Капли дождя стучат по моему пончо как камушки по дырявому барабану. Уткнувшись лицом в амуницию, улегшись в неглубокой своей могилке, ловлю в полусне отзвуки ужаса, царствующего вокруг. В кровавых снах я занимаюсь любовью со скелетом. Клацают кости, земля плывет, мои яички взрываются.
Осколки впиваются в навес. Я просыпаюсь. Прислушиваюсь к затихающему гулу B-52. Слушаю, как дышат мои братаны, мое отделение - как призраки во тьме.
По ту сторону заграждений вражеский солдат провожает воплями уже невидимые самолеты, которые только что его убили.
Я пытаюсь заставить себя увидеть сон о чем-нибудь красивом и добром... Вижу бабушку, которая сидит в кресле-качалке на веранде и отстреливает вьетконговцев, потоптавших её розы. Она попивает драконью кровь из черной бутылки из-под "Кока-Колы", а мать моя Геринг с полными белыми грудями кормит меня и гонит, и гонит германские войска вперёд, и слова его вырезаны из танкового броневого листа...
Я сплю на стальном ложе, положив лицо на кровяную подушку. Втыкаю штык в плюшевого медвежонка и начинаю храпеть. Если снится дурной сон - не иначе наелся чего-нибудь на ночь. Так что спи, мудила.
Ветер с ревом врывается под навес и срывает пончо с бамбуковой рамы, обрывая веревочные растяжки. Дождь обрушивается на меня черной ледяной волной.
Чей-то сердитый голос доносится с той стороны заграждения. Вражеский сержант ругается непонятными грязными словами. Вражеский сержант в темноте о труп запнулся....
Ночной дозор.
В предрассветном небе маленькая, отблескивающая металлом звездочка вспыхивает как суперновая звезда - осветительный снаряд.
Ни свет ни заря поглощаю завтрак, сидя в красной склизкой грязи своей кхесаньской щели. Вчера соорудил себе новую печку, наделав дырок для прохода воздуха в пустой консервной банке из-под сухпая. Внутри печки кусок пластичной взрывчатки С-4 тускло отсвечивает как кусок серы. На печке - другая оливково-коричневая банка, в ней побулькивает и попукивает ветчина с мудаками. Я помешиваю варево белой пластмассовой ложкой.
На горизонте оранжевые трассеры прошивают ночное небо. "Пых - дракон волшебный" [112] , он же "Спуки" [113] , самолет "C-47" с пулемётом Гатлинга, вливает триста пуль в минуту в поллюции какого-нибудь дрыхнущего гука.
Пробую, как там моя ветчина с лимской фасолью. Горячо. Жира много. Пахнет как дерьмо свинячье. Зацепив штыком, снимаю полную банку с печки. Прочно вкручиваю банку в красную глину. Стараясь не уронить, ставлю на огонь кружку, всыпаю пакетик порошкового какао и вливаю полфляжки родниковой воды. Горячий шоколад худо-бедно, но отбивает кислый привкус, который остается во рту из-за таблеток галазона, которые мы добавляем в воду для дезинфекции.
Мой завтрак подвергается атаке вьетконговской крысы, которая явно пытается перетащить его под влияние коммунизма.
Эта крыса - моя старая знакомая, поэтому я отваливаю ей халявы и не поджигаю, облив бензином для зажигалок, как мы с братанами обычно поступаем с ее родичами. Я топаю ногой, и крыса отступает в тень.
В свете осветительной ракеты мои братаны из отделения "Кабаны-Деруны" из "Дельты" Первого Пятого походят на бледных ящериц. Братаны переводят на меня рептильи глаза. Халявы не будет. Показываю им средний палец. Рептильи глаза прыгают обратно на карты, которыми они играют в покер.
Перейдя на новую стратегическую позицию, вьетконговская крыса уставилась на меня, пытаясь установить здесь свои правила.
Свет ракеты подрагивает, и Кхесань застывает, превращаясь в выцветший дагерротип. Можно подивиться на мусор, который современная война разбросала по нашей пыльной цитадели, подивиться на то, как бородатые хряки держатся здесь и тогда, когда весь мир кружится и силы тяготения врут, подивиться на бетонные кости старой французской заставы (там по ночам ходят в дозорах призраки мертвых легионеров и монголы - всадники Чингисхана) - и увидеть, как гнилыми зубами торчат разбитые стены заставы, подивиться через проволоку на тысячи акров развороченного подлунного пейзажа, ощутить скрытый в нем холодный цепенящий ужас и его мертвое спокойствие.
На протяжении последних трех месяцев на каменистую землю вокруг Кхесани было сброшено величайшее количество взрывчатых веществ за всю историю войн. Двести миллионов фунтов бомб и всех возможных видов других средств уничтожения рвали и вспахивали бесплодную красную землю, разбивали валуны, разносили в щепки деревья и вгрызались в их обрубки, испещрили палубу воронками, в которых можно танки хоронить.
Ракета плавно скользит вниз на парашютике, раскачиваясь и поскрипывая, роняя искры и шипя, пока не падает на проволоку. Свет ее тает.
* * *
Во тьме ночной я ощущаю себя единым целым с Кхесанью - живой клеточкой в этом месте, в этом прыще из мешков с песком и колючки, что вскочил на пустынном плато на краю земли. Я нутром чувствую, что мое тело - одна из многих составляющих, хрящей, мускулов и костей Кхесани, маленького американского поселения, по которому ежедневно долбят 152-миллиметровыми снарядами из пещер, что в одиннадцати километрах отсюда в Лаосе, на Ко-Рок-Ридже, его долбят по полторы тысячи снарядов в день, долбят, и долбят, и долбят, с отупляющей регулярностью долбят этот муравейник, угодивший под кузнечный молот.
Настроение у меня сегодня просто супер - я старик. Двадцать два дня до подъема.
Вьетконговская крыса сидит на низком старте, на мешке с песком в дюйме от моего локтя. Я наклоняюсь и выкладываю ее долю ветчины с мудаками на носок ботинка. Крыса наблюдает за мной черными глазками-бусинками. Крысы маленькие зверушки, но умные. Убедившись, что я заслуживаю доверия, крыса спрыгивает с мешка в щель. Запрыгивает на носок ботинка. Когда она ест, щеки у нее раздуваются. Классная крыса, просто красавица.
Командуют построение.
* * *
Отделение в колонну по одному выходит за проволоку. Мы не обмениваемся шутками с сонными часовыми, которые расставлены по блиндажам, сооруженным из мешков с песком, бревен, притащенных из джунглей, и листов оцинкованной жести. Мы не обращаем внимания на сотни солдат из 26-го полка морской пехоты, которые рассыпались по всему периметру, приготовившись выступить на операцию "Золото". Наше отделение возглавляет батальонную колонну. Мы не обращаем внимания на мины "Клеймор", на изъеденные ржавчиной банки из-под "Кока-Колы" с камушками внутри, которые развешаны на проволочных спиралях, на красные алюминиевые треугольники с предупреждениями о минах, нанесёнными по трафарету, на траншеи, заваленные всяким барахлом, на засранные ячейки с полчищами мух, на горы гильз от гаубичных снарядов.
На этот раз никто не отдает честь Бедному Чарли. Бедный Чарли - это обгоревший дочерна череп. Наш пулеметчик Скотомудила установил этот череп на палке в обстреливаемой зоне. Мы уверены, что это череп вражеского солдата, которого сожгло напалмом по ту сторону наших заграждений. На Бедном Чарли все еще красуются мои старые войлочные ушки Мыша-Мушкетера, которые уже начали покрываться плесенью. Я смеха ради примотал эти уши проволокой на Бедного Чарли. Пока мы топаем мимо, я заглядываю в пустые глазницы. Жду, не вылезет ли белый паук. Черное, четко очерченное лицо смерти улыбается нам своими обугленными зубами, костяшками, которые застыли в оскале навсегда. Бедный Чарли всегда над нами смеется, как будто ему известен некий смешной секрет. Явно знает он побольше нас.
Позади нас на высоте вертолеты снабжения шлеп-шлепают к земле как гигантские кузнечики, среди минометных снарядов, раздирающих стальной ковер аэродрома.
Заряжаем оружие.
Погружаем мысли в ноги.
На пеньке в лесной полосе кто-то приколотил кусок патронного ящика, на котором сквозь стелющийся туман чернеется: "Оставь надежду, всяк сюда входящий". Мы уже не смеемся над этим и не отрываем глаз от тропы. Мы сто раз видели этот знак и согласны с тем, что там написано.
Встречаем ребят из девятой роты третьего батальона пятой дивизии, которые топают домой из ночных засад. Говорят, никто не вляпался. Вьетконг не появлялся. "Отлично", - приходим мы к общему мнению. Достойно, говорим, потом интересуемся, дают ли их сестренки. В ответ они говорят, что выставят нам пива, если мы пообещаем в штаны себе нассать, а если не будет получаться, мы должны послать им письмо и позвать на помощь.
Восходит солнце.
* * *
Доходим до последнего поста подслушивания, где дежурят два человека. Ковбой машет рукой, и Алиса становится в голове колонны.
Алиса - это черный колосс, африканский дикарь, голову он обмотал косынкой из куска зеленого парашютного шелка, чтоб на лицо не стекал пот. Каски он не носит. На нем жилет из шкуры бенгальского тигра, которого он похерил как-то ночью на высоте 881. На шее ожерелье из вудуистских костей - куриных косточек из Нового Орлеана. Он сам прозвал себя "Алиса", в честь своей любимой пластинки - "Ресторан Алисы" Арло Гатри [114] . Ковбой называет его "Черным корсаром", потому что в левом ухе Алиса носит золотое кольцо. А Скотомудила зовет Алису "Туз пик", потому что Алиса вставляет карты из покерной колоды в зубы официально засчитанных убитых им солдат противника. Я же предпочитаю называть его "Джангл Банни" [115], чтобы лишний раз позадирать Алису, который отличается не на шутку зверским нравом.
Через плечо у Алисы перекинута синяя холщовая хозяйственная сумка. Синяя холщовая хозяйственная сумка набита гуковскими ногами, которые страшно воняют.
Алиса коллекционирует солдат противника, сначала он их убивает, а потом отрубает им ступни.
"Чисто!" - машет рукой Алиса. На руках у него перчатки из свиной кожи, чтобы мозолей не было. Своим мачете он прорубает путь через джунгли.
Ковбой машет рукой, и мы продолжаем топать по тропе, по-индейски, след в след.
Ковбой сходит с тропы, поправляет на переносице дымчатые очки, которые выдают в морской пехоте. В этих дымчатых очках Ковбой похож не на головореза, а на корреспондента школьной газеты, кем он и был меньше года назад.
* * *
Топать по тропическому лесу - все равно, что взбираться по лестнице из дерьма в огромной оранжерее, выстроенной людоедами-великанами для растений-гигантов. Рождение и смерть слились тут в извечном хороводе, и новая жизнь кормится гниющими останками старой. Черная земля прохладна и сыра, и растительность сверхестественных размеров усыпана каплями влаги. Однако воздух здесь плотен и горяч, потому что тройной листовой покров не дает влаге улетучиваться. Листовой покров, образованный переплетенными ветвями, настолько густ, что солнечный свет просачивается сквозь него только редкими и тусклыми столбами, как на рисунках для для воскресных школ, изображающих Иисуса, беседующего с богом.
Чёрными драконьими зубами вздымаются над нами горы, мы топаем. Мы топаем по тропе дровосека, вверх по склонам из арахисового масла, по валунам в пятнах мха, в зеленую духовку кухни господней, направляясь в негостеприимную индейскую страну.
* * *
Колючий подлесок цепляется за пропитанную потом тропическую форму, за подсумки, за шестидесятифунтовые полевые рюкзаки и двенадцатифунтовые дюролоновые бронежилеты, за трехфунтовые каски, обтянутые камуфляжной тканью, и за винтовки из стекловолокна и стали весом шесть с половиной фунтов [116] . Вялые саблевидные листья слоновьей травы режут руки и щеки. Ползучие побеги ставят подножки и раздирают икры. Лямки ранцев натирают плечи до волдырей, а соленая водица оставляет на шеях и лицах извилистые дорожки, похожие на следы от грязных червяков. Насекомые впиваются в кожу, пиявки сосут кровь, змеи хотят укусить, и даже обезьяны кидаются камнями.
Мы топаем - оборотни, люди-волки, бредующие по джунглям, потом выходит из нас 3,2-процентное пиво [117] , и мы готовы, мы жаждем и можем схватить коварного Дядю Хо за его загадочные яйца и не отпускать их ни за что и никогда. Но джунгли - вот наш настоящий враг. Бог придумал джунгли специально для морской пехоты. У Бога встает при одном упоминании морской пехоты, потому что мы убиваем всех, кто попадается нам на глаза - халявы не будет. Он играет в свои игры, мы - в свои. В знак благодарности за внимание со стороны этой всемогущей силы мы без устали пополняем рай свежими душами.
* * *
Проходят часы. Много-много часов. Мы теряем счет времени. В джунглях времени нет. Здесь черное кажется зеленым, зеленое - черным, и мы не знаем даже, день сейчас или ночь.
Ковбой то и дело ускоренным шагом проходит вдоль колонны. Напоминает о необходимости выдерживать дистанцию в десять ярдов. Часто останавливается, чтобы свериться с компасом и картой, запаянной в пластик.
Приходит боль. Мы не обращаем на нее внимания. Ждем, когда она станет монотонной, и через какое-то время так и происходит.
Наш салага весь вспотел, он постоянно спотыкается и, похоже, запросто может потеряться, даже просто отойдя по большой нужде. Как бы в обморок не упал от жары. Салага поедает розовые соленые таблетки - так ребенок грызет драже "бобы", а затем жадно глотает горячий "Кул-Эйд" из фляжки.
Как одинаково здесь все... Все одно и то же - деревья, лианы как дохлые змеи, здоровенные листья травы. Из-за этой одинаковости мы как без руля и без ветрила.
Ящерки породы "Фак ю" приветствуют наше появление: "Фак ю... фак ю...".
Смеется невидимый какаду, смеется, будто ему известен какой-то смешной секрет.
Мы топаем вверх по скалистым ущельям, и мне слышится голос комендор-сержанта Герхайма, вопящего на рядового Леонарда Пратта в Пэррис-Айленде: "Дойти до места назначения можно только делая по шагу за раз". Всё очень просто. Сначала один шаг. Потом еще. И еще.
Ещё один шаг.
Мы думаем о том, что будем делать, когда вернемся обратно в Мир, о дурацких школьных проказах, которыми развлекались еще до того, как нас засосало в Мудню, о голоде и жажде, об отпусках в Гонконге и Австралии, о том, как все мы тут крепко подсаживаемся на "Кока-Колу", о том как, бывало, сидишь и выковыриваешь из зубов попкорн, сидя в машине со старой доброй подругой Мери-Джейн Гнилописькой и смотря кино, об отмазках, которые надо выдумывать, чтоб не писать домой, а больше всего - о количестве дней, оставшихся у каждого на его стариковском календаре.
Мы думаем о всякой никчемной ерунде, чтобы не думать о страхе - о страхе перед болью, перед увечьем, перед почти долгожданным глухим ударом противопехотной мины или пули снайпера, или чтобы не думать о тоске одиночества, которое, по большому счету, опаснее и в определенном смысле больнее всего. Мы не позволяем мыслям отвлекаться от дней вчерашних, откуда выдраны все воспоминания о боли и одиночестве, и от дней грядущих, в которые для нашего удобства боль и одиночество еще не вписаны, а главное - мы не дозволяем мыслям отвлекаться от ног, которые давно уже живут своей собственной жизнью и заняты своими собственными мыслями...
* * *
Стой. Алиса поднимает вверх правую руку.
Отделение останавливается. Мы уже на расстоянии выстрела от ДМЗ.
Ковбой сгибает пальцы на правой руке, будто охватывая женскую грудь: "Мина-ловушка?"
Алиса пожимает плечами: "Спокойно, братан".
Вернёмся ли мы назад, зависит от быстроты реакции и сообразительности человека, выступающего в роли приманки для снайперов. Глаза Алисы умеют замечать зелёные жильные растяжки, усики "Попрыгуньи Бетти" [118] , крохотные толкатели, рыхлую почву, раздавленные ногами растения, человеческие следы, брошеные обрывки оберточной бумаги и даже пресловутые ямы-ловушки с заостренными бамбуковыми кольями на дне. Уши Алисы могут уловить необычное затишье, слабое бряцанье снаряжения, шлепок мины, выбрасываемой из минометной трубы, или клацанье досылаемого затвора. Опыт и звериные инстинкты подают Алисе сигнал, когда он видит маленькую и плохо замаскированную мину-ловушку, которую специально поставили на тропе так, чтобы мы сразу же её нашли и свернули, наткнувшись на более страшную мину. Алиса знает, что больше всего потер у нас - из-за мин-ловушек, и что во Вьетнаме почти все мины-ловушки устроены так, чтобы их жертвы сами становились причиной своей смерти. Он знает любимые уловки противника: где он предпочитает устраивать засады, где обычно прячутся снайперы. Алисе знакомы сигналы, которые противник оставляет для своих друзей - лоскуты черной материи, треугольники из бамбуковых палок, особым образом уложенные камни.
Алиса глубоко постиг душу хитроумного народца, привыкшего бороться за выживание в этом темном лесу - стойких бойцов, непривычно крохотных призраков с железным стержнем внутри, бронзовыми яйцами, невыразимым мужеством и полным отсутствием совести. Это на вид они маленькие, но дерутся в полный рост, и пули их не меньше наших.
Ходят слухи, что многие из тех морпехов, что по своей воле становятся в голову колонны, подсознательно желают умереть. Некоторые хотят почувствовать себя героями, ну, а если ты весь выход прошел в голове, да еще и жив остался - ты и в самом деле герой. Некоторые ребята сами себе охренели до такой степени, что им уже наплевать и на то, что они сами творят, и что с ними вытворяют. Но Алиса ходит в голове, потому что балдеет от того, что он в центре внимания. "Само собой, страшно, - сказал он мне однажды, когда мы выкурили где-то по тонне дури на каждого. - Но я стараюсь этого не показывать". Алисе нужны именно такие моменты, когда он имеет возможность заглянуть туда, что он сам называет "по ту сторону".
Алиса замирает. Правая рука сжимается в кулак: "Внимание!"
Все органы чувств Алисы включаются на полную. Он выжидает. Невидимые птицы мечутся с дерева на дерева. Алиса усмехается, прячет в ножны мачете, поднимает на плечо гранатомет М79. "Блупер" похож на игрушечное охотничье ружье - такой он уморительно маленький.
Вековые деревья молчат, они - как зеленый нефритовый храм с колоннами из красного дерева по двести футов в высоту, со сросшимися корнями, переплетенными ветками, с толстыми чешуйчатыми лианами, которые обвивают непоколебимые стволы.
Адреналин ударяет в голову.
Алиса пожимает плечами, опускает гранатомет, поднимает вверх два больших пальца - его обычный знак "Чисто!". Он словно говорит нам: "Я крут настолько, что даже ошибаюсь по делу".
Правая рука Ковбоя снова рассекает воздух, и мы, поправив навешанное на нас снаряжение так, чтоб поменьше резало, двигаемся дальше, бурча себе под нос и ругаясь. Наши мысли снова уплывают в эротические сны о торчащих сосках Мэри-Джейн Гнилописьки и в Мечту о великом пореве дома, в черно-белое любительское кино, в котором наши воспоминания несколько отличаются от того, как всё было на самом деле, к ярким акварельным картинкам славного дня вылета домой, дата которого обведена красным кружком на календаре любого старика. Она у каждого своя, но смысл ее един для всех - "Домой!".
Алиса снова останавливается. Его рука в перчатке дотягивается до огромной желтой орхидеи и вырывает ее из сплетений лиан. Став по стойке "смирно", Алиса вставляет жирный, сочный стебель в кожаную петлю на своем жилете из шкуры бенгальского тигра. Спереди на жилете эти петли пришиты в несколько рядов, и в них болтаются две дюжины гранат для М79.
Алисина синяя холщовая хозяйственная сумка болтается у него на плече. Сумка вся испещрена картинками, автографами, похабными рисунками и человечками - по числу убитых солдат противника на личном счету Алисы.
На синей холщовой хозяйственной сумке - уже начавшие выцветать черные печатные буквы: "Кабаны Дельта 1/5 Мы торгуем смертью, и если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, ибо я сам есть зло", и совсем свежая надпись "Не стрелять - старик" с пририсованной картинкой: каска на паре ботинок.
Продвигаясь по узкой тропе, Алиса мурлычет себе под нос: "Заходи - будешь сыт и пьян... к Алисе в ресторан..."
Ковбой останавливается, поворачивается, срывает с головы заляпанный перламутровый "стетсон".
- Привал.
Зеленые морпехи из зеленой машины, рассаживаемся на обочине.
- Надо бы вьетконговскую пряжку для ремня засувенирить. - говорит Донлон, наш радист. - Серебристую такую, со звездой. Надо что-нибудь путное домой привезти, а то гражданские там еще подумают, что я тут был крысой штабной, все это время на машинке стучал. Я ведь, типа старик уже - тридцать девять до подъема.
Я говорю:
- Ты не старик еще. Вот я - двадцать два до подъема, прикинь?
- Тоже ерунда, - говорит Скотомудила. - Вот Алиса - настоящий старик.
Алиса хвастается:
- Двенадцать дней в стране - и подъем, девчонки, прикиньте. Я старик, спору нет. Блин, такой старый, что нагнуться утром не могу, носки надеть.
Я фыркаю:
- Это еще не совсем старик, Джангл Банни. Вот Док - тот боку старик. Девять дней до подъема. Так, Док? Ты ведь дни уже по пальцам считаешь?
Док Джей жует консервированные персики из банки.
- Мне надо еще раз продлить.
Все замолкают. На этот раз Доку Джею остаться не разрешат. Док Джей уже два года во Вьетнаме, и все это время лечит и лечит тяжёлые ранения, обладая лишь поверхностной медицинской подготовкой. Док Джей хочет спасти всех раненых, даже тех, кто убит и похоронен много месяцев назад. Каждую ночь мертвые морпехи зазывают его в свои могилы. Неделю назад наш ротный поднял футбольный мяч, валявшийся на тропе. Мяч разорвал его на две части. Док Джей попытался связать капитана обратно перевязочными пакетами, но не вышло. И тогда он залился смехом, как малыш над мультиками у телевизора.
- Я тоже продлю! - заявляет салага, сдвигая итальянские темные очки на лоб. - А вы как?
- Иди в жопу, салага, - не поднимая головы, говорит ему Скотомудила. Мудила уложил свой пулемет M60 на колени и натирает черную ванадиевую сталь белой тряпицей. - Ты в стране еще без году неделя, а уж говна соленей. Ты еще даже не родился, салага. Не торопись, родной, сначала дней в стране набери чуток, тогда я разрешу тебе рот открывать. Во-во, немного дней в стране, ептать.
- Ганг хо! - говорю ему, скаля зубы.
Скотомудила отвечает: "Пошел ты, Джокер". Он начинает разбирать пулемет.
Посылаю Мудиле воздушный поцелуй. Скотомудила - та еще свинья, спору нет, но в нем еще и силы со злобой немеренно, он ... внушает некоторую терпимость к своим выходкам.
- Джокер думает, он себе образцовую программу составил, - обращается Мудила к салаге. - После ротации в Мир в Голливуд собрался. Если я его раньше не похерю. Будет этим, как там того мудака зовут... Пол Ньюман, ёптать.
Скотомудила вытаскивает колоду. Карты давно затрепаны, засалены, на них фотографии тихуанских блядей. Тихуанские бляди выразительно общаются с ослами и здоровенными кобелями.
Скотомудила раздает по покерной сдаче себе и салаге.
Салага какое-то время медлит, но затем все же берет в руки карты.
Скотомудила расстегивает пряжки на рюкзаке и вытаскивает коричневую пластмассовую коробку с набором покерных фишек - красных, белых и голубых. Звер достает из коробки стопку пластмассовых фишек и бросает их на палубу перед салагой.
- Откуда родом, засранец?
- Из Техаса, сэр.
- Сэр, ептать. Тут тебе не Пэррис-Айленд, да и командиром я хер когда стану. Хрен там. Я теперь даже не заместитель командира отделения. Я теперь рядовой - самое популярное звание в морской пехоте. У меня больше операций, больше убитых на счету, больше боевого стажа, чем у любого в этом взводе, включая Ковбоя.
Скотомудила сплевывает, скребет черную щетину на подбородке.
- Послал как-то одну крысу-полковника в главной лавке на Фридом-Хилле. С сержантов сняли. Я же взводным сержантом был - не хрен собачий. Но, как говорится, халявы не будет. Прям как в Мире. Я в Куинсе как-то раз на "Линкольне" покатался. Чудесная машина. Ну, судья и предложил мне на выбор - или Мудня, или тяготы и лишения в отеле с каменными стенами. Вот так я и стал контрактником. Надо было мне в тюрягу сесть, салага. Там столько топать не заставляют. - Скотомудила ухмыляется. - Так что не надо хрени этой, сэр, сэр... Всю эту чушь уставную для крыс оставь - вон, таких как Джокер.
Я ухмыляюсь.
- Э, Мудила, я толстый, но жилистый...
Скотомудила отвечает:
- Ну да, знаю, ты крутой - зверям-печенюшкам головы только так откусываешь.
Скотомудила поворачивается к Ковбою:
- Одинокий Ковбой! Тут твою сестрицу в Мудню затащило. Вот она сидит, славный морпех из зеленой машины.
Поворачивается обратно к салаге:
- Наш главный тоже из Техаса, как и ты, гниденыш. Из Далласа. Он этот "стетсон" носит, чтоб гуки видели, что перед ними не кто-то там, а настоящий техасский шериф.
Ковбой продолжает жевать.
- Играл бы ты в свой покер, Мудила.
Ковбой открывает набор B-3 - баночку с печеньем, на котором картинки с Джоном Уэйном, какао и ананасовым джемом. Вскрывает банку маленькой складной открывалкой P-38, которую носит вместе с жетонами на шее.
- Я два раза не повторяю.
Все замолкают.
- Ага, зашибись, раскомандовался. И что ты сделаешь - во Вьетнам пошлешь? Отдыхай, Ковбой. Ты ведь не Джон Уэйн, ты только печенюшки ешь.
Скотомудила хмыкает. "Ставлю доллар". Бросает красную фишку. Кладет карты картинкой вниз на палубу и продолжает натирать детали разобранного пулемета белой тряпицей.
- Не играй никогда в героя, салага. Вся слава служакам достается, а солдатам - смерть. Вон, был у нас добрый малый, Стропила. Один на один с танком смахнуться решил. Или Бешеный Эрл - тот начал в гуков из духового ружья палить. Раньше у нас другой салага был - в первый же день на выходе прямо на Попрыгунью Бетти уселся. Уехал отсюда прямиком в преисподнюю. И еще шесть добрых парней подорвал. Попал в категорию "убит", такая вот жопа, маманя. Мне вон осколком нос пробило... - Скотомудила наклоняется и показывает салаге свой нос. - А самое хреновое - тот гниденыш мне пять баксов должен был.
Алиса сплевывает.
- Не надоело байки травить?
Скотомудила не обращает на Алису вниманья и продолжает:
- Отвечаю за базар, салага. Сток, наш прежний главный, думал, что он суперхряк. Тысячеярдовый взор заимел. Ржал всякий раз как мёртвого морпеха видел. Ну, дослуживал потом в буйной палате с мягкой обивкой. Он...
Алиса встаёт на ноги.
- Завязывай с этой миккимауснёй, Мудила. Понял, да?
Скотомудила бормочет, не поднимая головы:
- Бога благодари за серповидку [119] .
Алиса чешет грудь:
- Долой расизм в окопах, Мудила. Все будет ништяк, салага. Не парься.
- Ясное дело, - говорит Скотомудила. - Бери пример с меня. Делай как я. Они тебе сейчас наговорят, что я чудовище, а на самом деле я в этом взводе единственный солдат, у которого вместо головы не жопа. В этом говеном мире одни чудовища и живут вечно, а всех остальных убивают. Если человек убивает ради удовольствия - он садист. Если человек убивает ради денег - он контрактник. А вот когда человек убивает ради и того, и другого - он морпех.
- Так точно, сэр, - говорит салага, бросая две фишки на кон.
- Потрахаться б сейчас, - говорю. - А тут даже руки подходящей для этого дела не найдешь.
Скотомудила стонет.
- Здорово пошутил, Джокер. Так тонко, что я не понял.
Бросает две фишки, потом еще три.
- Ставлю на три больше. Банкомет меняет две карты.
Салага отвечает:
- Меняю три. Да не герой я. Просто хочу делать свое дело. Типа, защищать свободу...
- К херам твою свободу, - говорит Скотомудила. Скотомудила начинает собирать M60. Он целует каждую деталь, прежде чем вставить ее на место.
- Промой шестеренки в своей бестолковке, салага. Думаешь, мы тут гуков за свободу херим? Не обманывай себя, бойня тут. Смотри на мир шире, салага - тебе же лучше будет. Вот если мне скажут: "Давай, мы тебе яйца отстрелим, а ты за это проси что хочешь", и попросят назвать только одно слово, я скажу: "порево". Ты лучше пойми - мы тут косоглазых косим. Они херят наших братанов, а мы им - большой кусок отката. А откат - п...ц всему.
- И на кой весь этот базар? - спрашивает Донлон. - Вьетнам может меня убить, но переживать из-за всякой хрени не заставит. Я просто хочу вернуться в Большую лавку в целости-сохранности. Ради собственного блага.
- А что там хорошего? - спрашиваю я. - Что там, что здесь - одна херня. Дом твой там, где твой сержант - верно, Ковбой?
Поворачиваюсь к Скотомудиле.
- Ты с Ковбоя пример бери, салага. Он тебя уму-разуму научит.
- Ага, - говорит Донлон, вытягивая пачку сигарет из-под эластичной ленты на каске. - Ковбой к этой хрени всерьез относится.
Ковбой хмыкает.
- Я просто делаю свое дело, брат, изо дня в день.
Он улыбается:
- Знаешь, чем я в Мире занимался? По вечерам после школы мелочь забирал из парковочных счетчиков. Деньги возил деньги на красном фургоне, у меня еще такая голубая фуражка с серебряной эмблемой была. Я тогда такой весь из себя был. А теперь мне кроме ранчо и пары-другой лошадок ничего не надо...
Скотомудила говорит:
- Ну так вот, есть такие бабы, что воняют страшно, и Вьетнам страшно воняет, а потому - вы... его и выбросить. Вместе со служаками, которые все это придумали.
- Слышу глас твой, - отвечаю. - Вижу, как ты рот открываешь. Но перед служаками все мы прогибаемся...
- Истину глаголешь, - отзывается Алиса, который сидит дальше по тропе. Смачно пришлепывает комара на щеке. - Мы только на словах хороши.
Донлон со злостью смотрит на меня.
- А сам-то ты кто? Махатма Ганди?
Донлон тычет в меня указательным пальцем.
- Ты командир первой огневой группы, Джокер. И в силу этого - заместитель командира отделения. Так что ты из таких же. Тебе нравится быть выше других.
- Чушь какая.
- Нет, Джокер, про тебя - это не чушь. Из всех уродов ты у меня самый любимый.
- Пошел... Ты...
- Не ори, Джокер, - говорит Ковбой. - Тут в кустах чья-нибудь мама может сидеть, а ты так грязно ругаешься. Не выноси сор из избы, о'кей?
- Есть. Так точно, Ковбой, - смотрю на Донлона. - Если мне Ковбой прикажет - я козявки из носа у трупа вытащу и сожру. А вот чтобы гнить живьём в Портсмуте - на это у меня крутости не хватит. И я о том ответственно заявляю. Но сам я не приказываю. Я...
- Чушь собачья, - говорит Донлон. - Дерьмо ты со своим пацификом. Вот нахрена ты его нацепил? Ты сейчас здесь, как и все, и не лучше нас.
- Послушай, - говорю я, стараясь не сорваться. - Ладно, пускай Мудня меня имеет, но половинки ей на радость раздвигать я не собираюсь.
Скотомудила меня обрывает:
- Слабак ты, у тебя и волосья-то на яйцах не выросли.
У меня начинают подрагивать губы.
- О'кей, Мудила, жрал бы ты орешки из моего дерьма. Не я сочинил весь этот фарс, я всего лишь пытаюсь свою роль до конца доиграть. Не повезло вот, приходится на сцене ходить во всем зеленом, но война должна продолжаться. Если бы бог действительно хотел, чтоб я родился морпехом, я и был бы сейчас с зеленой кожей, и висела бы она на мне свободно. Понял?
Никто не говорит ни слова.
- Я всего лишь "собака", капрал я. Я никого не посылаю туда, где его на куски разорвет. Я знаю, что гибнуть здесь - бесполезная трата времени.
Поднимаюсь на ноги и делаю три шага к Скотомудиле.
- Хочешь - будь бравым воином, Мудила. Приказы отдавай, - делаю еще один шаг. - А я не собираюсь!
Никто не говорит ни слова.
Наконец салага тихо произносит: "Ставлю доллар".
Скотомудила глядит на меня, затем начинает бросать фишки на кон, одну за другой.
- Отвечаю... Повышаю... - Считает в уме, считает. - На пять баксов.
Салага прикидывает.
- Отвечаю.
- Господи Исусе! - Скотомудила с силой шлепает картами, так, что они гнутся. - Номер десять! У меня нет ни хрена.
Салага говорит: "Три валета". Помахав картами, сгребает фишки с кона.
- Ну, Мудила, - говорит со смехом Донлон, - как он тебя сделал!
Алиса подхватывает:
- Запугал ты салагу своим блефом, запугал.
Я говорю:
- Повезет в любви, повезет в любви - так оно, Мудила?
Мудила пытается сохранить лицо.
- Да не мог я пасовать! У меня на кону больше четырех баксов было. Я думал - салага спасует. Обычно-то меня боятся...
Донлон снова смеется.
- Кондиционная у тебя программа, салага. Как зовут-то тебя?
- Паркер, - отвечает с улыбкой салага. - Фамилия Паркер. Зовут Генри. Можно Хэнк.
Салага считает фишки.
- Скотомудила, с тебя девять с половиной баксов.
Скотомудила крякает.
Я не сажусь на место, говорю:
- Повезет в любви, повезет в любви - так оно, Мудила?
- Джокер, мать твою, тебя кто спрашивает? С приколами своими - ну служака вылитый.
- Вот как? Ну ладно, вот скоро стану я рядовым гражданским первого класса, а ты будешь сранни-ганни, я тебя пивком угощу, а потом пошлю куда положено.
Я присаживаюсь.
Ковбой ухмыляется:
- Можешь и меня угостить, Джокер. Только подождать придется, пока мне двадцать один год не стукнет.
Кто-то очень громко ржет дальше по тропе. Я говорю:
- Эй, вы там, отставить шум! В этом взводе шуметь только мне положено.
Младший капрал Статтен, командир первой огневой группы, показывает мне средний палец. Затем поворачивается к тому, кто смеялся - худосочному деревенщине Харрису, - и говорит:
- Заткнись нахрен, Харрис.
Скотомудила добавляет:
- Ага, Харрис, слушайся генерала Джокера.
Я говорю:
- Я готов заняться твоим воспитанием, сраная ты обезьяна...
- Ну, так хапни обезьяньего дерьма и подавись, крыса, - Скотомудила сплевывает. - Слабак ты, чтобы...
И тут меня словно подбрасывает на ноги, в руке - К-бар. На губах кипит слюна, и я держу здоровенный нож в паре дюймов от лица Скотомудилы. Я оскаливаюсь, как зверь.
- Ну, давай, сукин сын, сейчас я тебе глаза вырежу...
Скотомудила глядит на меня, на клинок К-бара, на Ковбоя. Тянется рукой к своему M60.
Ковбой продолжает жевать.
- Прибери-ка свинорез, Джокер. Ты знаешь, как я к этой херне отношусь. Расставь задницу с башкой по местам или...
- Нет, Ковбой. Хрен там. Он меня уже...
Ковбой поправляет очки.
- Я на роль командира отделения в этой ссаной войне не напрашивался... Но я тебе хребет обломаю, раз ты в такую игру решил...
Донлон присвистывает.
- У Ковбоя...
Ковбой обрывает:
- Донлон, заткнись.
Меня немного отпускает, и я вкладываю К-бар обратно в кожаные ножны.
- Ладно, ладно, у меня, кажись, от всего этого топанья словесный понос разыгрался.
Ковбой пожимает плечами.
- Все ништяк, Джокер.
Ковбой поднимается.
- Ну, девчонки, хорош хавать. Давайте-ка по коням. Выдвигаемся.
- Выдвигаемся, - передается назад по тропе.
Влезаю обратно в сбрую.
- Слышь, Скотомудила, я тебя на деле-то херить и не думал. У меня этот, как там, рефлекс убийства взыграл. Помоги-ка с ранцем...
Скотомудила пожимает плечами и помогает мне влезть во вьетконговский рюкзак. Потом я помогаю ему надеть полевой ранец. Говорю ему:
- Ты мне купить сайгонский чай [120] ?
Мудила скалится. Посылаю ему воздушный поцелуй.
- Не волнуйся, малпех, я много сильно тебя любить.
Мудила сплевывает.
Ковбой машет рукой, и Алиса становится в голове колонны.
Я говорю:
- Ни пуха, Джангл Банни.
Алиса показывает мне средний палец. Затем поднимает вверх кулак правой руки и встряхивает им. На синей холщовой хозяйственной сумке, перекинутой у Алисы через плечо - предупреждение: "Если прочитал - слишком близко стоишь".
Ковбой машет рукой, и отделение выдвигается.
Снаряжение - как мешок с камнями, еще тяжелее, чем раньше.
Скотомудила говорит салаге Паркеру:
- Не иди так близко за мной, салага. На мину наступишь - меня разорвёт, а мне это ни к чему.
Паркер отходит подальше.
Как у меня заведено, отдаю честь Скотомудиле, чтобы снайперы, которые могут тут обретаться, решили, будто он офицер, и пристрелили его, а не меня. С тех пор как я нарисовал сверху на каске красное мишенное яблочко, я стал немного всего шугаться.
Скотомудила отвечает на мое приветствие, сплевывает и улыбается.
- Ну, ты и комик, сукин ты сын. Конкретный клоун.
- Сочувствую, - отвечаю я.
* * *
Топаем дальше на поиски того, чего найти нам совсем не хочется. И когда от усталости начинает ломить кости так, что обрывается связь между телом и рассудком, мы топаем еще быстрее, как зеленые призраки в сумрачной полутьме.
Почти неслышное "щелк" вдруг доносится откуда-то и отовсюду сразу.
Птица устраивает истерику. Еще одна заливается над головой. И огромная масса птиц перемещается в гуще листы.
Алиса замирает и прислушивается. Он поднимает правую руку и сжимает ее в кулак.
"Внимание!"
Я бросаюсь на землю. Все мое тело изнемогает от тысячи природных мук, наследья плоти, когда каждая жилка каждого мускула умоляет не шевелиться, но ты решаешься и превозмогаешь эти возражения силой воли, которая сильнее мускулов, и насильно заставляешь тело сделать еще один шаг, потом еще шаг, еще всего один лишь шаг...
Ковбой оценивает ситуацию. Потом командует:
- Ложись!
Дрожащие тени валятся на палубу по мере того, как приказ Ковбоя эхом передается от одного к другому назад по тропе.
Я говорю Ковбою:
- Брат, я так надеялся, что меня сейчас снайпер щелкнет, чтоб хоть какая-то польза от моего падания была. Я, типа, думаю, это кино мне не понравится...
Ковбой внимательно наблюдает за Алисой.
- Джокер, хватит чушь пороть.
Стоя на коленях, Алиса изучает тропу на несколько ярдов впереди себя, где ещё можно что-то разглядеть. Дальше тропу заглатывают гладкие, темно-зеленые тропические растения. Алиса внимательно и очень медленно осматривает кроны деревьев. "Что-то здесь не так, брат".
- Точно так, Ковбой. У меня все мандавохи разорались: "Все за борт! Все за борт!"
Ковбой не отвечает, не отрывая глаз от Алисы.
- Нам надо вперед, Темень.
Джунгли молчат, слышно лишь поскрипывание крышки - кто-то фляжку открывает.
- Прибежал, сиди и жди. Прибежал, сиди и жди. - Алиса смахивает с бровей пот. - Вот чего я больше всего хочу, так это вернуться на высоту и выкурить с тонну дури. В смысле - ты уверен, что здесь безопасно? Я ... Подожди! ... Что-то было.
Тишина.
- Птица? - говорит Ковбой. - Или ветка упала. Или...
Алиса покачивает головой.
- Может, так... Может... А может - затвор передернули.
Голос Ковбоя становится суров:
- Маньяк ты, Темень. Тут гуков нету. И еще километров четыре-пять не будет. Мы должны идти вперед, а то гуки успеют засаду выставить. Ты же знаешь...
Донлон подползает к Ковбою, не отрывая трубки от уха.
- Одинокий Ковбой, Дед запрашивает отчет о нашей дислокации.
- Двигай вперед, Темень. Я не шучу.
Алиса закатывает глаза.
- Ну, ноги, давайте в путь.
Алиса делает шаг, останавливается.
- Весело, как никогда...
Говорю своим фирменным голосом Джона Уэйна:
- После Вьетнама о войне будут плохо думать.
Папа Д. А., который идет замыкающим Чарли, отзывается:
- Эй, Мистер Вьетнамская война, мы тут участок под ферму забьем?
Ковбой обрывает:
- Заткнуться всем на хрен.
Алиса мнется, что-то бормочет, делает еще один шаг вперед.
- Ковбой, старина, может, старые солдаты и не умирают, но молодые - наверняка. Непросто изображать из себя черного Эррола Флинна, понимаешь? Я вот точно решил - если мне за весь этот маразм, которым я тут занимаюсь, не дадут Почетную медаль Конгресса, я Мистеру Эл-Би-Джею пошлю фотографию своей черной сраки, восемь на десять, а на обороте напишу, каково...
Алиса, наш головной, трогается в путь. Он расслабленной походкой выходит на маленькую полянку.
- Я что имею в виду...
Бах.
От выстрела из снайперского карабина Алиса подпрыгивает и застывает, вытянувшись в струнку, как по стойке смирно. Его рот открывается. Он оборачивается, чтобы что-то сказать. В глазах - безмолвный крик.
Алиса падает.
- Ложись!
Бросаюсь на землю - вот сейчас...
- О-о-о, не...
Лицом - в черную землю. На земле - мертвые листья.
- Алиса!
- Что за...?
Мокро как. Локти оцарапал.
- Темень!
Глаза глядят, глядят... Не видят ничего.
- О-о-о... Б-л-л-л...
Ждем. Ждем.
- Э, как ты...
Тишина.
Мне становится страшно.
- Алиса!
Алиса не шевелится, и я поджимаю коленки, стараюсь сделаться маленьким-маленьким, и у меня такое ощущение, что вся задница выворотилась наизнанку, и я думаю о том, как было бы здорово, если б капеллан Чарли выучил меня всяким волшебным штукам, и я бы тогда залез в собственную жопу и спрятался, и я думаю: "Хорошо, что его, а не меня".
- Алиса!
Алиса, наш головной, ранен. Его огромные черные руки впились в правое бедро. Вокруг по палубе рассыпалась дюжина гуковских ног.
Кровь.
- Внимание по сторонам!
- Черт! - говорит Ковбой. Сдвигает "стетсон" на затылок и поправляет очки указательным пальцем. - Санитара!
Команда эхом проносится по тропе.
Док Джей взбирается в гору на четвереньках, как медведь, которому надо поспешать.
Ковбой машет рукой: "Давай сюда, Док".
Донлон хватается за щиколотку Ковбоя, тычет Ковбою трубку радиостанции.
- Полковник Трэвис у трубы.
- Пошел ты, Том. Занят я.
Ковбой и Док Джей ползут вперед.
Донлон говорит в трубку:
- Г-м, Внезапная смерть-6, Внезапная смерть-6, я Штык-Малыш. Как слышно? Прием.
Ковбой приостанавливается, бросает назад:
- Ганшипов. И медэвак.
Донлон говорит в трубку, вызывает Деда. Помехи. Трубка подвешена на проволочном крючке, который зацеплен за ремешок каски Донлона. Донлон нараспев произносит слова, будто читает заученную молитву. Донлон перестает говорить, прислушивается к сверчкам в трубке и кричит:
- Дед говорит: "Только вы в состоянии спасти лес от пожара".
Ковбой оборачивается.
- Что? Что ещё за хрень?
Радиостанция потрескивает. Помехи.
- Гм... Прошу повторить, прошу повторить. Прием.
Помехи. Донлон вслушивается, кивая головой.
- Вас понял. Оставайтесь на связи, сейчас...
Донлон орет:
- Дед одно и то же говорит: "Только вы в состоянии спасти лес от пожара..."
Ковбой отползает обратно к нам.
- Донлон, если ты, пацан, со мной тут шутки шутишь...
Донлон пожимает плечами.
- Честное скаутское.
Я говорю:
- Ковбой, ты абсолютно уверен, что полковник на нашей стороне?
Скотомудила сплевывает.
- Именно так! Служака-служакой, так ведь?
Донлон покачивает головой:
- Халявы не будет. Дед наш точно динки-дау, чокнутый.
Я фыркаю:
- Да был бы и нормальный - какая разница?
Ковбой говорит:
- Передай этому служаке, мать его так, что мне нужен вертолет для...
Бах.
Пуля попадает в радиостанцию Донлона. Удар опрокидывает Донлона на спину. Донлон барахтается, как опрокинутая на спину черепаха.
Подползаю на четвереньках. Хватаю Донлона за ремень и оттаскиваю его за валун.
Донлон жадно хватает ртом воздух.
- Боку спасибо, брат...
Ковбой и Док Джей спорят. Ковбой говорит:
- Алиса как на ладони. Нам к нему не добраться.
Салага говорит: "Там всего один солдат противника?"
- Заткни хлебало. - Скотомудила устанавливает на гнилое бревно пулемет и поправляет золотистую ленту над банкой из-под сухпая, которую он прицепил к пулемету, чтобы патроны подавались ровно.
Ковбой говорит:
- Надо гонца послать...
Бах.
Ковбой откатывается в сторону. "Все нормально. Все нормально".
- Он снова в Алису попал!
Алиса шевелится, стонет.
- Болит... Болит...
Черная дыра насквозь прошила брезентовый тропический ботинок на левой ноге Алисы. Алиса смеется, скалится, скрежещет зубами. "Я старик..."
Скотомудила пинает гнилое бревно ногой и открывает огонь. Высокоскоростные пулеметные пули врезаются, врубаются в лес, отлетают в стороны, ритмично вгрызаются в стволы деревьев, срывая листья с веток и поражая птиц.
Салага открывает огонь из M16. Младший капрал Статтен стреляет из М79, граната взрывается, но в темноте не видно, где. Я замечаю странную тень на суку и посылаю туда несколько пуль из своей "масленки". Но все летят в молоко. Целиться-то не в кого.
Салага выдергивает кольцо и швыряет гранату.
Ковбой орет среди оглушающего грохота:
- Хорош, хорош, прекратить на хер!
Все прекращают огонь - все, кроме Скотомудилы. Кладу руку на мудилино плечо, но его пулемет продолжает выбрасывать горячие медные гильзы и черные железные звенья ленты, пока она не кончается.
- Убью урода! - орет Скотомудила. - Откат - п...ц всему!
- Ага.
- Ага.
- Закон джунглей, парень.
Скотомудила бьет по гнилому бревну кулаком. "Я ему сердце вышибу!"
- Ага.
- Убью урода!
Алиса пытается выползти из зоны поражения.
- Ковбой? Брат? - Алиса тянется к нему рукой в перчатке.
Бах.
Рука Алисы падает. Он снова медленно ее поднимает. Кожа разорвана в клочья. И указательный палец оторван. "Не надо... Нет..."
Алиса вопит.
Док Джей вскакивает. Ковбой хватает его и тянет вниз.
- С ума сошел?
Но Доку Джею удается вырваться. Он отцепляет от ремня аптечку и сбрасывает все остальное.
Ковбой спадает с лица.
- Не надо, брат. Этот снайпер не мажет...
- Я здесь санитар, - говорит Док Джей, - а не ты. - И, прежде чем Ковбой успевает что-либо сделать, Док Джей вскакивает и бежит. Он бежит пригнувшись, зигзагами.
Бах.
Док Джей спотыкается на бегу, падает.
Левое бедро Дока пробито навылет. Из раны торчит зазубренная кость. Док пытается ползти вперед, отталкиваясь здоровой ногой.
Ковбой срывает кольцо с дымовой гранаты, метает ее.
- Что ж делать то? ...
Отделение собирается за валуном. "Рассыпаться", - говорю им нерешительным голосом. У салаги глаза совсем одуревшие, держит винтовку перед собой, как на параде. Глаза Скотомудилы налились кровью, он шарит ими по зелени, пытаясь высмотреть вспышки выстрелов, шевеление листвы - любой признак жизни. Младший капрал Статтен и остальные молча ждут приказаний. Донлон баюкает свою мертвую радиостанцию.
Док Джей поднимается, пытается удержаться в равновесии на здоровой ноге. Он сгибается и просовывает предплечье Алисе подмышку, пытается поднять.
Бах.
Док Джей падает как подкошенный. Теперь его левая нога превратилась в окровавленный кусок мяса. Он ждет пули, которой его добьют. Не дождавшись, поднимается, тащит Алису к себе на бедро. Док шарит в аптечке, вытаскивает шприц-тюбик, делает Алисе укол морфия.
Док Джей зубами срывает обертки из коричневой промасленной бумаги с трех перевязочных пакетов. Док накладывает повязки на рану Алисы. Алиса стонет, говорит что-то, чего мы разобрать не можем. Док Джей подолом рубашки вытирает пот со лба Алисы, затем вытаскивает обрезок резиновой трубки, из которого он делает жгуты.
Бах.
Пуля разносит правую руку Дока Джея. Док пробует подвигать пальцами.
Не получается.
Зеленый дым выползает из гранаты, брошенной Ковбоем, застилает поляну.
Ковбой открывает рот, чтобы отдать приказ. Но не может решить, какой именно. Наконец говорит: "Отходим. Хреново так поступать, но мы не можем не подчиниться сложившемуся положению. В Хюэ мы такое уже видали. Этот снайпер нас по одному туда вытаскивает. Он всё отделение хочет положить, одного за другим. Вы все это понимаете. Дока с Теменью похерили, нас пока - нет. По коням".
Никто не двигается с места.
Ковбой встает.
- Выполнять.
Мы все понимаем, что Ковбой прав. Пусть это жестоко, но он прав.
- На тебе!
Салага без какого-либо предупреждения бросается на поляну. Палит наугад. Он несется скачками, с гибкой грацией плотоядного хищника, нападающего на жертву. С подбородка капает слюна. Салага жаждет испить горячей крови. Салага стремится добраться до человеческой плоти, разорвать ее и сожрать. Глаза салаги налились кровью: они горят огнем в этом мире теней, окружившем нас. Он палит вслепую. Салага уже и сам не понимает, что делает. Он считает себя Джоном Уэйном. Для здешнего мира он еще не родился.
Ковбой пытается подставить ногу салаге, бегущему по тропе, но салага удерживается на ногах и бежит еще быстрее, человек-волк, несущийся в царство смерти. Запинаясь, он подлетает к Доку Джею. Крутится на месте. Его горящие глаза рыскают по листве.
- Давай, Док, помогу. Я понесу...
Бах.
Пару секунд нам кажется, что на этот раз снайпер, наконец, промазал. Но затем салага падает на колени как для молитвы и хватается руками за горло.
Ковбой говорит:
- Уходим.
- Хрен там уходим, - говорит Скотомудила. - Сам уходи, мудак.
Ковбой делает шаг к Скотомудиле, становится с ним лицом к лицу, смотрит прямо в глаза.
- Мудила, в голове пойдешь.
Скотомудила встает, поднимает пулемет с бревна и упирает приклад в бедро, направив черный ствол вверх под углом в сорок пять градусов.
- Морские пехотинцы никогда не бросают на поле боля павших или раненых, Мистер Командир Отделения, сэр.
Ковбой, сверкая глазами, смотрит на Скотомудилу, шумно втягивая воздух, потом отводит меня в сторону.
- Джокер, теперь тут ты начальник. Уводи людей.
Ковбой видит, что Скотомудила прислушивается, и специально для него добавляет:
- Прикажи Мудиле - пускай в голове идёт.
Скотомудила сплевывает.
Ковбой говорит мне, приглушив голос:
- Никогда не поворачивайся к Мудиле спиной. Халявы ему никогда не отваливай. Это он Мистера Недолета подорвал.
Я говорю:
- А ты как, Ковбой? Я, типа, если тебя похерят, кто меня с твоей сестренкой познакомит?
Ковбой глядит на меня какими-то нездешними глазами.
- Нет у меня сестры. Я думал, ты знаешь, - Ковбой глядит на Дока, Алису и салагу. - Мудила прав. Я должен попробовать. Снайпер увидит, как вы отходите, и...
- Слушай, нахрен это. Наплюй на все. Не выйдет ничего.
- Уводи людей, Джокер. Командуй.
- Но, Ковбой, я...
- Это моя обязанность, - говорит Ковбой. - Обязанность... - Голос Ковбоя звучит так, будто собственные кишки пережимают ему глотку.
- Хорошо?
Я молчу.
- Сделаешь, брат?
- Конечно, Ковбой. Всех доведу до высоты, целыми и невредимыми. Отвечаю.
С Ковбоя спадает напряжение.
- Спасибо, Джокер, - он улыбается. - Старый ты говнюк.
Орет Донлон:
- Смотрите!
Док Джей положил салагу на бедро. Лицо салаги побагровело. Док Джей как в поцелуе прижался к ярко-красным губам салаги, пытаясь вдохнуть жизнь в его обмякшее тело. Салага изгибается, жадно хватая воздух. Док Джей придерживает салагу, выхватывает К-бар, перерезает салаге глотку. Воздух со свистом врывается в неровный разрез, вспенивая кровь Салаги розовыми пузырями. Салага сучит ногами, чихает, кашляет. Док Джей вываливает все из аптечки, шарит среди шин, перевязочных пакетов, лейкопластырей. Затем в полном смятении выворачивает карманы. Док отбрасывает в сторону то одну вещь, то другую, пока, наконец, не натыкается на шариковую ручку. Он тупо смотрит на ручку, отводит руку, чтобы и ее выбросить, останавливается, снова глядит на ручку, раскручивает, вставляет ту часть, что побольше, в дыру в горле у салаги. Салага втягивает воздух, неровно дышит через узкую пластмассовую трубку. Док Джей осторожно опускает салагу на палубу.
Бах.
Правое ухо у Дока Джея пробито. Док осторожно трогает свою голову с правой стороны, касается мокрого рваного мяса.
Бах.
Пуля отрывает у Дока Джея нос.
Бах.
Пуля пробивает Доку Джею обе щеки. Он заходится кашлем, выплевывает выбитые зубы и куски десен.
Злобно оскалившись, Скотомудила палит из пулемета по зарослям.
- Уводи людей, - говорит Ковбой.
Он швыряет на землю "стетсон" и дробовик Мистера Недолета. Срывает кольцо еще с одной дымовой гранаты и бросает ее. Вырывает пистолет Мистера Недолета из наплечной кобуры. И, прежде чем я успеваю сказать Ковбою, что пистолет в джунглях бесполезен, он толкает меня в плечо, как в детской игре, и срывается с места, виляя на бегу, насколько позволяет узкая тропа.
Мы ждем, что будет.
Я понимаю, что должен уводить отделение, но я сам застыл как под гипнозом.
Вдруг из ниоткуда и отовсюду сразу возникает странный звук - как будто смеется кто-то. Мы начинаем крутить головами: неужели кто-то из нас так обалденно крут, что может веселиться, живя в этом говеном мире.
Снайпер смеется над нами.
Мы пытаемся вычислить позицию снайпера. Но смех доносится отовсюду. Кажется, что этот смех поднимается с земли, исторгается нефритово-зелеными деревьями, кустами-чудищами, вырывается из глубин наших собственных тел.
И на фоне этого зловещего смеха, от которого стынет кровь в жилах, я что-то замечаю. Вглядываюсь в тень. Пот щиплет глаза, все перед ними расплывается. И вдруг я вижу Бедного Чарли, черный череп на ветке, и понимаю, что только снайпер, которому не ведом страх смерти, позволит себе обнаружить свою позицию смехом...
Я щурюсь, вглядываюсь, и смеющийся череп растворяется в темноте.
* * *
Вот я и сержант морской пехоты.
Я смеюсь и не могу остановиться. Отделение застыло от страха, потому что снайпер смеется вместе со мной. Мы со снайпером смеемся и знаем, что рано или поздно все отделение засмеется вместе с нами.
Рано или поздно суровые законы джунглей возьмут свое над отделением. Мы живем по закону джунглей, по которому в них входят больше морских пехотинцев, чем выходят обратно. Именно так. Никто не спросит, почему мы улыбаемся, потому что это никому не интересно. Мразь войны, которую видят в ней гражданские - это в основном выпущенные наружу кишки. Отвратительное зрелище - видеть человека без прикрас. Отвратительное зрелище - когда даже в улыбке виден оскал смерти. Война отвратительна, ибо истина бывает безобразной, а война говорит все как есть. Отвратительно лицо Чарли, это призрачное черное лицо смерти, когда она поражает твоих братьев ловкими ударами, восстанавливая справедливость.
Те из нас, что переживут все это и станут стариками, полетят на Птице Свободы в родную Америку. Но дома родного мы там не найдем, и нас самих там уже не будет. У каждого из нас в голове поселилась смерть - черный краб, пожирающий мозг.
Джунгли затихли. Снайпер больше не смеется.
Отделение молчит, ждут приказаний. Скоро они все поймут. Скоро им станет не страшно. Их темная сторона выползет наружу, и они станут такими же, как я, они станут морскими пехотинцами.
Морпех - всегда морпех.
* * *
Ковбой, спотыкаясь, вываливается на поляну.
- Уходим, - говорю я, в первую очередь для Мудилы.
Мудила не обращает внимания, продолжает наблюдать за Ковбоем.
Бах. В правую ногу.
Бах. В левую ногу. Ковбой падает.
Бах. Пуля разрывает штаны Ковбоя в паху.
- Нет... - Ковбой хватается руками за яйца. Обделывается от боли.
Скотомудила делает шаг вперед.
Прежде чем я успеваю пошевелиться, чтобы остановить Скотомудилу, с поляны доносится пистолетный выстрел.
Бах.
И еще раз: Бах.
Донлон: "Он убил Дока Джея и Салагу!"
Ковбой встряхивается, чтобы не упасть в обморок. Затем стреляет Алисе в затылок.
Бах. Пуля сорок пятого калибра разносит лицо Алисы в клочья. Алиса валится плашмя, словно пораженый током.
* * *
Ковбой поднимает пистолет и прижимает толстый ствол к правому виску.
Бах.
Пистолет падает на землю.
Снайпер попал Ковбою в руку.
Отделение снова собралось за валуном. Внимательным взглядом обвожу лица своих бородатых детишек: Скотомудила, Донлон, младший капрал Статтен, Берни, Харрис, Рик Берг, Дрочила, Гром, Бруклинский Пацан, Харди, Ликкарди и Папа Д. А.
- Статтен, уводи своих.
Младший капрал Статтен глядит на Скотомудилу, делает шаг к нему. Отделение явно намерено пойти за Мудилой и совершить групповое самоубийство, дабы соблюсти традиции.
Мудила проверяет свой M60. Его лицо мокро от слез, красно от ярости, как у взбешенного викинга.
- Сейчас мы все вместе пойдем и вытащим Ковбоя, всех сразу снайпер не перестреляет. Мы сможем его спасти.
Я преграждаю Скотомудиле путь.
Скотомудила поднимает пулемет. Держит M60 у бедра. Глаза налиты кровью. Глубоко из глотки вырывается рычанье.
- Это не кино, Джокер, не Голливуд. Отойди, а то я тебя пополам сейчас...
Я гляжу Скотомудиле прямо в глаза. В глаза убийцы. Он не врет. Я понимаю, что он не врет. Поворачиваюсь к нему спиной.
Сейчас Скотомудила меня похерит. Ствол M60 внимательно следит за моей спиной.
Отделение молчит, ждут приказаний.
Я поднимаю "масленку" и целюсь Ковбою в лицо. Он жалок, он застыл от ужаса. Ковбой парализован от шока, который охватил его тело, и от чувства собственной беспомощности. Я с трудом различаю знакомые черты. Я вспоминаю, как впервые увидел Ковбоя в Пэррис-Айленде, как он смеялся, выбивая "стетсон" о бедро.
Я смотрю на него. Он глядит на "масленку". До меня доносится:
- Джокер, ты мне никогда не нравился. И шутки у тебя дурацкие...
Бах. Смотрю через прицел на короткой железной трубке и вижу, как выпущенная мною пуля входит Ковбою в левый глаз. Моя пуля проходит через глазницу, пробивает полости, заполненные жидкостью, перепонки, нервы, артерии, мускульную ткань, тончайшие кровеносные сосуды, которые питают три фунта серого, мягкого как масло, богатого белками мяса, в котором мозговые клетки, расставленные в четком порядке, как камни в часах, хранят все мысли, воспоминания и надежды половозрелого самца вида Homo sapiens.
Моя пуля выходит через височную кость, выбивает куски волосатого, влажного от мозгов мяса, и застревает в корнях дерева.
Тишина. Скотомудила опускает свой M60.
Скотомудила, Донлон, младший капрал Статтен, Хэррис и все остальные не произносят ни слова. Всех отпустило, все рады остаться в живых. Все они до смерти меня ненавидят, но знают, что я был прав. Я их сержант, они мои рядовые. Они доложат, что Ковбой погиб от пули снайпера, но меня они замечать перестанут, я стану человеком-невидимкой.
- По коням.
Отделение отвечает на команду, взваливают на себя снаряжение, которое шлепает о тела и позвякивает. Кряхтят, ворчат, и вот уже отделение "Кабаны-Деруны" готовы к выдвижению.
Внимательно гляжу на их лица, затем говорю:
- Нихрена себе, Ковбой прям как мусорный мешок с объедками после барбекю в Обществе ветеранов американских зарубежных войн. Нет, против мертвецов я ничего не имею. Блин, у меня ведь и друзья среди них есть!
Тишина. Все уставились на меня. Весело - сил нет.
Semper Fi, дорогие мама и папа, Semper Fi, мои волчата. Откат - п...ц всему.
Они поправляют снаряжение, чтобы удобнее было тащить.
Ждут команды. Я подбираю заляпанный ковбоевский "стетсон".
Машу рукой, и отделение выдвигается, идет обратной дорогой по тропе.
Никто не болтает. Мы слишком устали, чтобы сейчас болтать, шутить, обзывать друг друга всякими нехорошими словами. Слишком жарко было сегодня, слишком много протопать пришлось. Свою долю кустов и деревьев во вьетконговских джунглях мы на сегодня настреляли, а сейчас мы до смерти устали.
Мы закутываемся в нежную дымку фантазий всех сортов и зачеркиваем еще один день на стариковских календарях. Нам не терпится добраться до предстающих перед нами как мираж прелестей: горячий душ, холодное пиво, доза "Кока-Колы" ("c Кокой дела идут лучше!"), сочные стейки, письмо из дома, момент личной жизни в уединении, чтоб елду помять, воодушевляясь при этом затертыми фотографиями любящих жен и подруг, которые остались в Мире.
Но душ будет холодным. Пиво (если будет) - горячим. Никаких стейков. Никакой колы. Письма (если придут) будут не от подруг. В письмах из родной Америки, таких же, как полудюжина тех, что я таскаю в рюкзаке так и не распечатав, будет написано: Пиши почаще будь осторожен если там тяжело купили подержаную машину что за дневник маме делают уколы по телевизору ничего хорошего не пиши грустных писем может вышлешь полсотни баксов новую мебель для гостиной за кольцо друган она беременна будь очень осторожен пиши чаще - и так далее, и так далее, пока тебе не покажется, что развернул письмо - а это "Дорогой Джон" [121] от всего этого проклятого мира.
* * *
Топаем обратно по прежней тропе.
Там, на высоте, Бедный Чарли, наш братан, снова посмеется над нами, ну, или просто улыбнется в честь встречи.
Снова погружая мысли в ноги, вкладываем все силы в следующий шаг, потом еще шаг, еще всего один лишь шаг... Мы изо всех сил пытаемся не думать о важном, изо всех сил пытаемся не думать о том, что халявы не будет, и что до дома еще ой как далеко.
Именно так.
Я машу рукой, и Мудила становится в голове колонны.
* * *


ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] The Marines are looking for a few good men
Автором этого популярного рекламного лозунга морской пехоты США является Уильям Джонс, разместивший в номере издания "Провиденс Газетт" от 20 марта 1779 г., в г. Бостоне, рекламное объявление, приглашавшее "несколько хороших парней" принять участие в "небольшом морском походе". "A Few Good Men" ("Несколько хороших парней") - название фильма с участием Джека Николсона, Тома Круза и Деми Мур.

[2] Gunnery Sergeant - воинское звание между первым сержантом и штаб-сержантом морской пехоты. Различные источники приводят разные варианты перевода этого звания на русский язык. В "Учебнике военного перевода" (Воениздат, 1972) приводится вариант "сержант артиллерии (морской пехоты)", в сборнике "Морская пехота США в войне на Тихом океане 1941-1945 гг." ("Изографус", "ЭКСМО", 2003) звание переводится как "сержант-канонир". Здесь использован вариант из словаря "Американа" (в электронном виде входит в состав словаря Lingvo) - "комендор-сержант".

[3] Homer Pyle - главный герой комического ТВ-сериала (150 эпизодов с 1964 по 1969 гг.) про солдата морской пехоты, увалень и недотепа. Очень короткий фрагмент из этого сериала мелькает в фильме "Форрест Гамп", в момент, когда во время игры в настольный теннис шарик попадает Форресту в голову.

[4] Deck - переведено как "палуба" наряду с несколькими другими словами флотского происхождения. Употребляется для обозначения любой поверхности.

[5] Parris Island Marine Corps Recruit Depot - один из двух учебных центров морской пехоты США. В учебный центр Пэррис-Айленд направляются новобранцы из Восточного региона (из штатов, расположенных восточнее р. Миссисипи), в учебный центр San Diego Marine Corps Recruit Depot в Калифорнии - из Западного.

[6] Dress Blues, или просто "Blues" - Blue Dress uniform. Поистине знаменитая парадная форма морских пехотинцев, возникновение которой датируется XIX веком. Единственная форма в Вооружённых силах США, в которой представлены все три цвета национального флага. В кино её можно увидеть в фильме Оливера Стоуна "Рождённый 4 июля" на вербовщиках, проводящих беседу с молодёжью в школе, и на главном герое - после возвращения из Вьетнама. Следует отметить, что немалое число молодых американцев пошли служить в морскую пехоту, соблазнившись перспективой покрасоваться в синей парадной форме (что отражено, в частности, в вышеупомянутом фильме). Интересно, что свежеиспечённым морпехам она бесплатно не выдавалась, необходимо было за неё платить. По последним сведениям из-за рубежа, с 1-го квартала 2008 финансового года она будет выдаваться новобранцам морской пехоты бесплатно.

[7] Stetson - ковбойская шляпа.

[8] John Wayne - американский киноактер, сыгравший в кино более 150 ролей. В период 1950-69 гг. его имя стало символом 100-процентного американца и супергероя - до такой степени, что во Вьетнаме его имя использовалось и как глагол для описания поведения человека, добровольно подвергающего себя опасности.

[9] Joker - шутник (англ.). Почему в переводе главный герой именуется "Джокером", а не "Шутником"? А просто звучит лучше! Есть и прецедент - Смок Белью из рассказов Джека Лондона, прозвище которого авторы перевода предпочли не переводить.

[10] Confidence course - более сложная полоса препятствий, чем обычная "obstacle course".

[11] Grunt - придуманный автором этого перевода вариант "хряк" неоднократно подвергался критике со стороны пуристов и реконструкторов. Слово труднопереводимое - в нём можно увидеть (услышать) и кряканье, и кряхтенье, и ворчанье, и хрюканье, и даже, как выразился один ветеран вьетнамской войны, звук, издаваемый человеком при дефекации. Само слово означает морского пехотинца из рядового и сержантского состава, непосредственно участвующего в боевых действиях - в отличие от тыловых "poges", которые здесь переведены как "крысы".

[12] Esprit de corps (фр.) - честь мундира, кастовый дух, чувство гордости, проистекающее из принадлежности к единому сплочённому коллективу. Выражаясь современный языком - "корпоративный дух".

[13] Smokey the Bear campaign cover - форменная шляпа, по которой сразу видно инструктора. Старший инструктор взвода новобранцев, кроме того, отличается тем, что ремень его предназначен для ношения сабли, в то время как у других инструкторов ремень пистолетный.

[14] Джек Уэбб (Jack Webb) - американский кинорежиссер, в 1957 г. снял фильм "Инструктор", оцененный критиками как "реалистичный фильм с хорошей актерской игрой о лагере начальной подготовки рекрутов морской пехоты США". Действие фильма происходит в Пэррис-Айленде.

[15] Aye-aye (aye, aye) - Традиционная форма ответа "Есть!", принятая в ВМС и морской пехоте США.

[16] Полный текст гимна морской пехоты США, старейшей из песен, официально "принятых на вооружение" в ВС США:
From the halls of Montezuma
To the shores of Tripoli,
We fight our country's battles
In the air, on land, and sea.
First to fight for right and freedom,
And to keep our honor clean,
We are proud to claim the title
Of United States Marines.
Our flag's unfurl'd to every breeze
From dawn to setting sun;
We have fought in every clime and place
Where we could take a gun.
In the snow of far-off northern lands
And in sunny tropic scenes,
You will find us always on the job
The United States Marines.
Here's health to you and to our Corps
Which we are proud to serve;
In many a strife we've fought for life
And never lost our nerve.
If the Army and the Navy
Ever look on Heaven's scenes,
They will find the streets are guarded
By United States Marines.
Автор слов неизвестен, музыка позаимствована из оперы Жака Оффенбаха "Женевьева Брабантская". Монтезума упоминается в связи с Чапультепекской битвой (Американо-мексиканская война 1846-1848 гг.), Триполи упоминается в связи с действиями морской пехоты во время войны с Триполитанией 1801-1805 гг.
Кстати, эти же Монтезума с Триполи отражены и в той самой знаменитой синей парадной форме (см. выше). Мамелюкская сабля, носимая офицерами (унтер-офицеры носят саблю другого образца) - символ сабли, которую в 1805 г. триполийский паша вручил лейтенанту морской пехоты О'Бэннону за доблесть, проявленную при взятии г. Дерны. Красный лампас (полагается только офицерам и унтер-офицерам) - символ крови, обильно пролитой во время Чапутельпекской битвы.

[17] Ribbon Creek Massacre - в ночь на 9 апреля 1956 г. в учебном центре морской пехоты Пэррис-Айленд пьяный инструктор Маккеон "в дисциплинарных целях" заставил роту новобранцев ночью переправляться через вздувшуюся после сильных дождей реку. В результате утонуло шесть солдат.

[18] Mary Jane Rottencrotch (другие источники приводят вариант "Suzy Rottencrotch") - собирательный образ подруги морского пехотинца, которую имеет Джоди (собирательный образ хахаля собирательного образа подруги морского пехотинца), пока сам морской пехотинец защищает родину вдали от дома.

[19] Джон Джозеф Першинг (John Joseph Pershing) - легендарный генерал. В 80-х годах XIX века участвовал в походах против индейского вождя Джеронимо и против племени сиу в Вундед-Ни. В 1906 г. президентом Т. Рузвельтом произведен из капитана в бригадные генералы. В 1919 г. актом Конгресса произведен в шестизвездные генералы - единственный случай в истории США.

[20] Belleau Wood - лес Белло, место битвы, состоявшейся в 1918 году. В этом сражении бойцы морской пехоты прорвались через считавшиеся непроходимыми трущобы леса и захватили практически неприступные укрепленные точки немцев при численном превосходстве со стороны последних. За непрекращающиеся атаки, сочетавшие мужество и ярость, немецкие солдаты стали называть морпехов "Teufelhunden", что и переводится "Адские псы". Эта битва явилась первым крупным германо-американским сражением 1-й мировой войны. Американцы потеряли 1811 человек убитыми и 7000 ранеными.

[21] Crotch - "ласковое" прозвище корпуса морской пехоты США. Словарное значение - "пах".

[22] Gung ho - заимствовано из китайского языка, в котором употребляется часто и означает "исполненный энтузиазма" (если не углубляться далее в этимологию). Со слов майора морской пехоты США (на тот момент) Карлсона, обогатившего английский язык этим словосочетанием, впервые он услышал его как девиз одной из армий компартии Китая в годы 2-й мировой войны. Употребляется также в ироническом смысле, как "бравый вояка".

[23] Charles Whitman - маньяк-убийца. 1 августа 1966 г. забаррикадировался в 27-этажной башне Техасского университета и полтора часа расстреливал прохожих (убил 13 человек, ранил 30). До поступления в университет отслужил в морской пехоте.

[24] Lee Harvey Oswald - единственный подозреваемый в убийстве президента Кеннеди. 22 ноября 1963 г. совершил три выстрела в машину президента с шестого этажа книжного склада в г. Далласе, штат Техас, после чего убил местного полицейского. Служил в морской пехоте, аттестован как стрелок между низшей и средней снайперскими категориями.

[25] Semper Fidelis (лат.) - "Всегда верен!". Девиз Корпуса морской пехоты. Официально принят в 1883 г. Употребляется также в сокращенной форме: "Semper Fi".

[26] Section Eight - увольнение с военной службы в связи с профессиональной или психологической непригодностью, психическими отклонениями и т.п. Происходит от 8-й статьи инструкции 615-360 сухопутных войск США, действовавшей с декабря 1922 г. по июль 1944 г. Используется как идиоматическое выражение, поскольку подобного рода увольнения давно уже производятся в соответствии с другими статьями других документов.

[27] Viet Cong (также Vietcong) - название групп южновьетнамских повстанцев, получавших поддержку вооруженных сил Северного Вьетнама в ходе войны во Вьетнаме. Происходит от Viet Nam Cong San - "вьетнамский коммунист".

[28] North Vietnamese regulars, они же NVA - военнослужащие North Vietnamese Army (американское название Народной армии ДРВ).

[29] Iwo Jima - японский остров, сражение за который (19 февраля - 16 марта 1945 г.) является одной из легендарных страниц в истории корпуса морской пехоты США.

[30] Rifleman's Creed ("Символ веры стрелка"), известный также как My Rifle ("Моя винтовка") и The Creed of The United States Marine ("Символ веры американского морского пехотинца") - написан генерал-майором Уильямом Рупертэсом примерно в конце 1941 - начале 1942 гг.

[31] Rifle Expert badge - значок, свидетельствующий о высшем уровне стрелковой подготовки (квалификации) военнослужащего (три стандартные степени в порядке убывания: "Expert", "Sharpshooter", "Marksman"). Забегая вперёд, обращаю внимание читателя на то, что каждый из трёх морпехов, награждённых этим значком, убивает в дальнейшем американского морского пехотинца.

[32] Monument to the Iwo Jima flag raising - копия памятника морским пехотинцам, оригинал которого находится на Арлингтонском национальном кладбище в Вашингтоне.

[33] Smoking lamp - на парусных кораблях разрешалось курить в строго определенном месте - у специальной курительной лампы. Здесь имеется в виду "перекур, можно расслабиться".

[34] Camp Geiger - учебный центр морской пехоты США, расположен при базе морской пехоты Кэмп-Леджен, штат Северная Каролина. Назван в честь американского военного деятеля генерала Роя Гейгера.

[35] Suribachi - гора на том самом острове Иводзима, на вершине которой был установлен тот самый флаг (см. выше)

[36] Тэт - вьетнамский (лунный) Новый год, отмечается в первый день первого лунного месяца в первый сезон нового года (по лунному календарю) и потому называется Тэт Нгуен Дан (Праздник Первого Дня) или Тэт Там Нгуен (Праздник Трех Первых).
В истории Вьетнамской войны Тэт 1968 года связан с "генеральным наступлением", предпринятым объединёнными усилиями Вьетконга и Народной армии ДРВ, которое многие исследователи считают поворотным событием этой войны, в первую очередь вследствие произведённого в результате психологического воздействия на американскую общественность. Наступление застало американцев и южных вьетнамцев врасплох, несмотря на то, что определённые меры были приняты. Так, в IV корпус приказ об отмене перемирия поступил лишь вскоре после 10 часов вечера 30 января, всего за 4 с половиной часа до начала наступления. Днём 30 января штаб главнокомандующего американскими вооруженными силами во Вьетнаме Уэстморленда издал директиву, предписывавшую следующее: "Войска должны быть приведены в состояние максимальной готовности, особое внимание следует уделить обороне штабных комплексов, складов, аэродромов, крупных населённых пунктов и мест расквартирования войск". В одни места она поступила слишком поздно, во многих других к ней отнеслись недостаточно серьёзно. Если вспомнить ещё о том, что значительная часть сил АРВ находилась в отпусках, можно провести некоторые аналогии с 22 июня 1941 г.
В результате наступления войска ДРВ и вьетконговцы понесли сокрушительные потери, но, как говорится, "осадок остался". После него Америка поверила, что война во Вьетнаме проиграна. Процесс пошёл.

[37] Phu Bai - аэродром в г. Хюэ.

[38] Green Berets - известный ганг-хо фильм с Джоном Уэйном в главной роли. Здесь присутствует явная неточность: премьера фильма состоялась в США 4 июля 1968 г., и герои книги накануне Тэта смотреть его в кинотеатре никак не могли.

[39] Fighting soldiers from the sky - строка из ганг-хо песни "Баллада о "зелёных беретах"" (Ballad of the Green Berets), написанной исполнившим её штаб-сержантом Барри Садлером (в середине 60-х годов его бравые песни о войне пользовались изрядным успехом) в соавторстве с автором сценария фильма "Зелёные береты" Робином Муром.

[40] Victor Charlie - слово Viet Cong (VC), произнесённое по начальным буквам в соответствии с правилами американского военного фонетического алфавита. Кроме "Charlie" употреблялось также "Victor Charles", "Charlie", "Charles", "Chuck", "Mr. Charles" и "My Man Chuck".

[41] Star Trek - научно-фантастический телевизионный сериал, запущен в 1966 г.

[42] Arvin - от ARVN, Армия Республики Вьетнам (т.е. Южного Вьетнама).

[43] I Corps - самый северный из четырех основных военно-административных районов Южного Вьетнама. Произносилось обычно как "Eye Corps" - по названию буквы "I", идентичной по написанию римской цифре I.

[44] One-Five - 1-й батальон 5-го полка.

[45] Delta Company - 4-я рота 1-го батальона.

[46] Navy corpsman - санитары в подразделениях морской пехоты являлись военнослужащими ВМС США. В недавно вышедшем фильме "Флаги наших отцов", в частности, это видно по парадной форме санитара (ВМС), которая явно отличается от формы, в которую одеты остальные военнослужащие (КМП) из группы, водрузившей флаг на горе Сурибачи.


[47] Gook - пренебрежительное прозвище азиата, происходит от корейского сленгового слова, означающего "человек", вошло в обиход во времена войны в Корее. Другие уничижительные прозвища: slants, slopes, dinks, zipperheads.

Из книги Нельсона Демилля "Слово чести" (идёт допрос свидетеля во время заседания военно-полевого суда):

Капитан Морелли, офицер из генерал-адъютантской службы, задал вопрос:
- Господин Фарли, давайте разберёмся. Вот это слово - "гуки". Что оно означает? Противника? Гражданское население? Или и то, и другое?
Фарли явно обрадовался - хоть один человек задал ему вопрос попроще.
- Гуки могли быть и то, и другое. Сланты и слопы - гражданские. Динки - и то, и другое. Там больше зависело от того, где ты был и что ты делал. Вот Чарли - тот всегда противник.
- То есть все Чарли - гуки, но не все гуки - Чарли?
Фарли улыбнулся, впервые за весь допрос.
- А с гуком никогда не знаешь - Чарли он или нет.
- Понятно. Спасибо.

[48] Military payment certificates - иронично они назывались "funny money" ("фантики") или "monopoly money" (т.е. опять же не настоящие деньги, а наподобие тех, что используются в игре "Монополия"). Иметь на руках американские доллары и пользоваться ими при расчётах военнослужащим запрещалось. Запрещалось также расплачиваться с вьетнамцами сертификатами - необходимо было обменивать их в военных кассах и банках на местные пиастры. Сертификаты же использовались при оплате покупок и услуг на военных базах - в военных магазинах, клубах и допущенных туда вьетнамских торговых заведениях (парикмахерских, прачечных и т.п.). Выпускались в деноминациях 5, 10, 25 и 10 центов, и 1, 5, 10 и 20 долларов.

[49] USO - United Service Organizations, Объединённая служба организации досуга войск. Основана в 1941 г., ее деятельность официально признана полезной Министерством обороны, устав одобрен Конгрессом США. Во время второй мировой войны в концертах, организованных по ее инициативе, принимали участие многие звезды эстрады.

[50] Здесь Гасфорд обыгрывает традиционное прозвище работниц Американского Красного креста. Угощение военнослужащих пончиками - старая традиция, существовавшая и в годы 1-й и 2-й войны, и во время войны в Корее. Есть мнение, что именно во время последней солдаты окрестили этих девушек "Donut Dollies" ("Девчонки с пончиками"). Другое дело, что сами девушки, работавшие по линии Красного креста во Вьетнаме, единодушно утверждают, что как раз изготовлением и раздачей пончиков они там не занимались, и вообще видели их в очень редких случаях. Основной их обязанностью являлось "поддержание боевого духа" посредством организации концертов, игр, вообще "предоставления солдатам возможности почувствовать себя как дома" (в хорошем смысле).

[51] Dogpatch - название деревушки, располагавшейся к северу от Дананга у подножия высоты 327. Деревушка изобиловала девицами лёгкого поведения, американскому персоналу посещать её было запрещено, однако запрет этот нарушался регулярно. Название деревушки происходит от названия жалкого, захолустного, никчёмного городка, в котором разворачивается действие комикса Li'l Abner (публиковался в газетах с 1934 по 1977 гг.). Русский аналог Догпэтча - примерно Урюпинск или Мухосранск.

[52] "B-3" unit - банка с сухим и сладким печеньем, входившая в состав сухого пайка.
Сухой паёк под названием "С Ration" (Ration, Combat, Individual) был разработан перед 2-й мировой войной. В 1958 году его сменил паёк, отличавшийся большим разнообразием входивших в него блюд и носивший название MCI (Meal, Combat, Individual). Тем не менее, прежнее название осталось в обиходе, в том числе его сокращённое название - "С rat", "rat" - сокращение от "ration", а вообще-то - "крыса" (к тому же существуют свидетельства очевидцев, что в начале войны во Вьетнаме были в ходу и пайки времён 2-й мировой. Кроме того, на коробке с набором пайков была буква "С"). Пайки поставлялись в коробках, в каждой из которых находилось двенадцать упаковок (по 4 упаковки трёх разновидностей - "B-1", "B-2" и "B-3"), каждая из которых содержала набор продуктов, отличавшийся от других. Каждая из упаковок, рассчитанная на один приём пищи при трёхразовом питании (т.е. одна коробка была рассчитана на 4 суток), включала в себя: банку консервов (мясо или рыба или птица); банку с консервированными фруктами, хлебными изделиями или десертом (сыр, джем); банку "B-1", "B-2", "B-3" (сухое печенье, сладкое печенье/какао-порошок); дополнительный пакет (сигареты (в пачках по 4 штуки, марки сигарет: Winston, Marlboro, Salem, Pall Mall, Camel, Chesterfield, Kent, Lucky Strike, Kool), спички, жевательная резинка, туалетная бумага, растворимый кофе, сухие сливки, сахар, соль); ложку. В каждой коробке находилось также четыре консервных ножа P-38, по-морпеховски "John Wayne" - легенда гласит, что актёр лично демонстрировал порядок использования такого ножа в учебной фильме времён 2-й мировой войны. Консервный нож часто носили на шее вместе с личными жетонами.
Распределение упаковок нередко производилось командиром подразделения вслепую, при этом перед раздачей они часто перемешивались, чтобы человек, отвечавший на вопрос "Кому?" не мог догадаться по местонахождению упаковки в коробке (как правило, стандартном) о её содержимом. Наибольшей нелюбовью бойцов пользовались консервы "Ham and Lima Beans" (ветчина с лимской фасолью), о чём свидетельствует их народное название "Ham and Motherfuckers" ("Ветчина с мудаками").

[53] John Wayne cookies - народное название печенья из сухого пайка.

[54] В действительности здание американского посольства в Сайгоне, атакованное вскоре после полуночи 31 января 1968 г. группой из семнадцати (по другим источникам - девятнадцати) вьетконговцев, захвачено не было (посольство было обстреляно, погибло несколько охранников, несколько вьетконговцев подошли к зданию, где и были уничтожены). Информация о захвате посольства была распространена агентством "Ассошиэйтед пресс", которое, на основе "независимых" (со слов военного полицейского, находившегося с внешней стороны ограды посольского комплекса и знавшего о происходящем едва ли больше репортёров), разрозненных и недостоверных данных, сообщило о том, что посольство захвачено партизанами, что в здании и на крыше завес снайперы. В то же утро американские газеты донесли до широкой публики шокирующую весть о том, что противник захватил этот символ престижа США.

[55] Осада базы морской пехоты США Кхесань (на которой находился аэродром) на северо-западе Вьетнама была начата ещё до Тэта, 21 января 1968 г. Узнав об этом, американские СМИ незамедлительно начали проводить параллели с осадой Дьенбьенфу, где в 1954 году были окружены и разбиты французские войска. На самом деле всё было далеко не так, и сходство было лишь внешним. Осада Кхесани была официально снята 8 апреля, база была официально закрыта 5 июля 1968 г.

[56] MPs, Military Police - военная полиция. Во Вьетнаме находились 1 и 3-й батальоны военной полиции морской пехоты США.

[57] Number one - отлично, первый класс! Number ten (номер десять) - плохо, никуда не годится. Number ten thousand (номер десять тысяч) - хуже некуда.

[58] DMZ, Demilitarized Zone - в соответствии с Женевскими соглашениями 1954 года об Индокитае демаркационная линия между Демократической Республикой Вьетнам и Республикой Вьетнам должна была проходить по 17 параллели. На самом деле она проходила по реке Бенхай (простираясь примерно на милю в обе стороны), от границы с Лаосом до Южно-Китайского моря.

[59] Task Force X-Ray - в полном виде должна была включать в себя 1-й и 5-й полки морской пехоты (оба - 1-я дивизия морской пехоты), однако по состоянию на 31 января 1968 г. в Фубае в составе оперативной группы находились лишь штабы этих двух полков и три неукомплектованных батальона. Всего на базе Фубай находилось менее 4 тысяч морпехов.

[60] Beaners - довольно оскорбительное прозвище испаноязычных американцев.

[61] Snuffy - военнослужащий рядового и сержантского состава низкого звания.

[62] Philip Francis Queeg - лейтенант-коммандер ВМС США, главный герой фильма "The Caine Mutiny" (1954 г.). Отличался весьма придурочным поведением.

[63] Humphrey DeForest Bogart - известнейший американский актёр (исполнитель роли капитана Куига).

[64] Разрывной артиллерийский снаряд, при разрыве которого выбрасывается большое количество маленьких поражающих элементов в виде стрелок с оперением.

[65] Phantom Blooper. Любителям буквальности - он есть "Призрачный Блупер" или "Блупер-Призрак", или даже "Блупер-Фантом". А "Блупер" остался в переводе "Блупером" по той причине, что, в первую очередь, здесь обыгрывается народное название 40-мм гранатомёта М79. Есть и определённый оттенок, связанный со значением "оговорка", "публичная ошибка", "ляп" или даже "косяк". Потому он и в русском переводе "Блупер".

[66] James T. Davis - специалист 4-го класса, сухопутные войска США, специальность - радиопеленгация. Официально признан американским правительством первым американским солдатом, убитым на войне во Вьетнаме. Погиб 22 декабря 1961 г., попав в засаду (вместе с ним погибли ещё девять человек).

[67] We have met the enemy and he is us - изначально историческая фраза Оливера Пери, героя англо-американской войны 1812-1814 гг., "Мы встретились с врагом, и он у нас в руках" (" We have met the enemy and they are ours"). Не менее известна использованная здесь фраза героя комикса Пого "Мы встретились с врагом, и он - мы сами" (We have met the enemy and he is us) с постера 1970 г. Автор комикса - Уолт Келли (Walt Kelly). Можно заподозрить автора в том, что Джокер никак не мог опередить время, но - теоретически! - мог. Дело в том, что в предисловии к сборнику комиксов о Пого, изданному в начале 50-х годов, эта фраза была, хотя и в несколько ином виде: "... мы встретимся с врагом, и может случиться, что он окажется не только у нас в руках, но нами самими" (...we shall meet the enemy, and not only may he be ours, he may be us).

[68] Portsmouth Naval Prison - здание тюрьмы входит в состав комплекса Портсмутской военно-морской судоверфи (Portsmouth Naval Shipyard). Строительство тюрьмы было начато в 1905 году, первые заключенные, военнослужащие ВМС США, поступили в тюрьму в 1908 году. Позднее в эту же тюрьму стали отправлять и морских пехотинцев. Тюрьма была закрыта в 1974 году, за 66 лет её функционирования в ней побывало около 86 тысяч заключённых. Тюрьма известна также под прозвищами "Замок" (The Castle) и "Восточный Алкатрас" (Alcatraz of the East) - случаев успешных побегов из этой тюрьмы не зафиксировано.

[69] Walter Cronkite - телерепортер, был признан одним из самых популярных людей в США. В 1961-1981 гг. - бессменный ведущий вечерней программы новостей "Си-би-эс ньюс". О его популярности и авторитете свидетельствует фраза, приписываемая президенту Линдону Джонсону: "Потеряв Кронкайта, я потерял американский средний класс". В историю вошло восклицание Уолтера Кронкайта, которое вырвалось у него после получения первых сообщений о Тэт-наступлении: "Что за чертовщина? А я-то думал, мы в этой войне побеждаем". Несколько позднее Кронкайт заявил, что победить в этой войне США уже не смогут.

[70]Top (жарг.) - мастер-сержант (Master Sergeant), звание между комендор-сержантом [Gunnery Sergeant] и сержант-майором [Sergeant Major]. Высшее допустимое сержантское звание в роте морской пехоты.

[71] Hastings - операция, проведённая совместно морской пехотой США, АРВ и вьетнамской морской пехотой в период с 7 июля по 3 августа 1966 г. в провинции Куангчи, в районе демилитаризованной зоны. По официальным данным противник понёс потери в количестве 882 человек.

[72] K-bar. Именно такой вариант названия этого боевого ножа встречается в ряде книг о морской пехоте США во Вьетнаме. Ножи, поступавшие на вооружение морской пехоты в то время, производились фирмой "Camillus".

[73] Crispy critters - народное название останков людей, сожженных напалмом.

[74] Jolly Green Giant - вертолёт HH-3E. Вертолёт HH-53 назывался Super Jolly Green Giant. Подобно многим другим неофициальным названиям военной техники, название "веселый зелёный великан" пришло из мира поп-культуры и рекламы. Jolly Green Giant - символ компании по переработке продуктов Green Giant Co., от названия сорта гороха.

[75] LZ, она же Lima Zulu - Landing Zone. Район высадки. LZ также может быть участком высадки, площадкой десантирования, вертолётной площадкой и т.д. "Холодный РВ" - когда высадка производится без противодействия со стороны противника, "горячий" - когда противник ведёт огонь по высаживающемуся десанту.

[76] Duster - народное название 40-мм самоходной спаренной зенитной установки М42А1 (на базе лёгкого танка М41 "Уолкер Бульдог"), принятой на вооружение армии США в 1956 г. Ко времени войны во Вьетнаме они считались устаревшими, однако когда их пособирали по частям резерва и национальной гвардии и начали использовать в боевых действиях, они оказались чрезвычайно популярным и эффективным средством огневой поддержки наземных войск.

[77] Mighty Mite - автомобиль M422-A-1. Небольшой джип, производившийся специально для корпуса морской пехоты во времена войны во Вьетнаме.

[78] Skipper - командир (военно-морской, он же морпеховский сленг).

[79] Hue - Хюэ (ранее - Гюэ). Ударение (если кто ещё не знает) на последнюю гласную.
Из книги "Страны и народы. Наую-попул. геогр.- этногр. изд. в 20-ти т. Зарубежная Азия. Юго-Восточная Азия / Редкол. П. И. Пучков (отв. ред.) и др. - М.: Мысль, 1979:
"Севернее Дананга находится город Хюэ (250 тыс. жителей), стоящий на красивой реке с поэтическим названием Ароматная (Хыонг), недалеко от ее устья. Сам город тоже очень красив. В Хюэ удачно сочетаются европейские кварталы с вьетнамскими памятниками архитектуры. Когда-то город был столицей вьетнамских королей. Здесь сохранились старинные творения искусных архитекторов, например "Храм литературы" (Вантхань), "Храм военного дела" (Вотхань), пагоды (Тхиенму, т. е. "Пагода Небесной женщины", Зьеуде и др.), дворцы, в том числе "Дворец совершенной гармонии", и большая группа императорских усыпальниц необыкновенной красоты. В городе есть предприятия пищевой, текстильной и обрабатывающей промышленности. Хюэ - крупный культурный центр. Здесь находится несколько высших учебных заведений, в том числе университет, педагогический, юридический, филологический институты".
Сражение за Хюэ явилось на тот момент самым продолжительным в истории войны во Вьетнаме. За 26 дней боев АРВ потеряла 384 человека убитыми и более 1800 ранеными, сухопутные войска США - соответственно 74 и 507, морская пехота - 142 и 857. Потери противника по официальным сообщениям - более 5000 человек, 89 пленных. Погибли 5800 человек гражданского населения, большая часть города подверглась разрушениям.

[80] B-40 - гранатомёт РПГ-2 вьетнамского производства (он же "Тип 56", если произведён в Китае). "B" от "Badoka" ("Bazooka", "базука"). РПГ-7 ("Тип 67" если китайский) назывался B-41.

[81] Six-by - от "six-by-six", полноприводный шестиколесный грузовик.

[82] Citadel - Цитадель, построена в начале XIX века с помощью французов, по образцу пекинского Запретного города.

[83] Также MACV - Командование по оказанию военной помощи [Южному] Вьетнаму.

[84] Robert E. Cushman, Jr. - генерал-майор Кушман прибыл во Вьетнам в апреле 1967 г. Служил на должности заместителя, затем - с июня 1967 г. - командующего 3-м амфибийным корпусом морской пехоты. Тогда же получил звание генерал-лейтенанта.

[85] Nguyen Cao Ky, южновьетнамский военный и политический лидер, командующий ВВС Южного Вьетнама, один из участников военного переворота 1965 года, с 1967 года вице-президент, в 1971 году был изгнан из политики обратно в ВВС. В 1975 году уехал в США.

[86] Традиционная женская вьетнамская одежда, яркая цветная шелковая кофточка и шелковые брюки свободного покроя.

[87] Purple Heart - воинская медаль, вручается за одно боевое ранение.

[88] Earl Gerheim - вьетнамский друг Гасфорда, имя и фамилию которого он использовал в этой книге.

[89] Moustang - военнослужащий, начавший службу в рядовом и сержантском составе и дослужившийся до офицера.

[90] C-4 - пластичная взрывчатка, пластит. Она же "plastique". Будучи весьма безопасной в обращении, очень широко применялась солдатами - для уничтожения блиндажей противника, расчистки посадочных площадок для вертолётов, но чаще всего - для согревания пищи. Если С-4 под рукой не оказывалось, она добывалась из мин "Клеймор" (говорят, бывали случаи, когда солдаты при этом заходили слишком далеко, и мины просто-напросто в нужный момент не взрывались). С-4 и образующийся при её сгорании дым вредны для здоровья при попадании в организм, доходило до отравлений (например, когда она оставалась на лезвии ножа, которым затем резали пищевые продукты, или когда сжигание происходило в замкнутом пространстве - тесном помещении или внутри бронетранспортера М113). Ввиду наличия у неё этих свойств С-4 применялась также для борьбы с крысами - её добавляли в арахисовое масло (их сухого пайка) и оставляли в легкодоступных местах. Через некоторое время крысы понимали, что к чему, и масло есть переставали, однако достигалось это знание ценой значительных потерь личного состава крысиного войска.

[91] В мае 1964 г. начальник штаба ВВС США генерал Кертис Эмерсон Лимей (Curtis Emerson LeMay) заявил: "Скажите вьетнамцам - пусть умерят свой пыл, а то мы забомбим их обратно в Каменный век" ("Tell the Vietnamese they've got to draw in their horns or we're going to bomb them back into the Stone Age").

[92] Long rations - сублимированный сухой паёк, которым снабжались в первую очередь армейские группы глубинной разведки LRRP (Long-Range Reconnaissance Patrol). Назывался он "Ration, Long Range Patrol". Ценились в первую очередь из-за малого веса - трехдневный запас весил всего 8 фунтов (3,63 кг), С-рационы на тот же срок весили 18 фунтов (8,165 кг).

[93] Mattel - американская компания Mattel, Inc., выпускающая игрушки (в том числе, куклу "Барби"). Когда автоматическая винтовка M16 начала поступать на вооружение американских войск во Вьетнаме, распространились ложные слухи о том, что она выпускается на предприятиях именно этой фирмы. Тогда же появилась (никем и никогда документально не подтверждённая) легенда, что на пластмассовых рукоятках винтовок М16 первых серий присутствовал логотип компании. "If it's Mattel, it's swell" - рекламный лозунг компании.

[94] Red Rider - духовое ружьё производства фирмы Daisy, создано в 1938 году по просьбе создателей комиксов "Red Rider", и по сей день пользуется огромной популярностью, в большой степени из-за сходства с классическим ковбойским карабином "Винчестер". Кстати, присутствует в фильме "Цельнометаллическая оболочка", лежит на земле рядом с Бешеным Эрлом в сцене с "днём рождения" убитого вьетконговца.

[95] Hope, Bob - Хоуп, Боб (1903-2003). Настоящее имя - Лесли Таунс Хоуп [Hope, Leslie Townes]. Комедийный актер кино и телевидения. В кино начиная с 1938, снялся в десятках фильмов, в том числе "Факты жизни" ["Facts of Life"], "Мой любимый шпион" ["My Favorite Spy"], "Псевдоним - Джесси Джеймс" ["Alias Jesse James"] и др. Во время второй мировой войны выступал перед американскими солдатами на многих фронтах. В 1948 дебютировал на ТВ в "Эд Салливан шоу" [Ed Sullivan Show] и вскоре стал крупнейшей телезвездой, выступая в роли ведущего и гостя многих передач 50-х, 60-х и 70-х годов. Мастер коротких юморесок и шуток, становившихся крылатыми. Большой популярностью пользовались его рождественские шоу [Bob Hope Christmas Show], из них особенно известна программа 1966 для американских солдат во Вьетнаме. В 1963 получил почетную медаль Конгресса [Congressional Medal of Honor], имел две награды "Эмми" [Emmy Award] и награду Национальной академии телевизионных искусств [National Academy of Television Arts and Sciences]. Владел компанией "Хоуп энтерпрайзиз" [Hope Enterprises, Inc.]

[96] Crosby, Bing (Harry Lillis) - Кросби, Бинг (Гарри Лиллис) (1904-1977). Певец и актер, снялся во многих фильмах, ставших классикой Голливуда, в том числе "Белое рождество" ["White Christmas"] (1954), "Деревенская девушка" ["Country Girl"], "Высший свет" ["High Society"] и "Иду своим путем" ["Going My Way"], за который в 1944 получил "Оскара". С 1931 выступал на радио, в 1940-е и 50-е годы много снимался на ТВ.

[97] White Phosphorous (сокращённо WP, отсюда "Willie Peter") - белый фосфор широко применяется в военном деле в качестве дымообразующего и зажигательного вещества. Белый фосфор ядовит, легко самовоспламеняется, при горении развивает температуру 800-1300 градусов Цельсия. Используется (самостоятельно или в смеси с другими компонентами) для снаряжения дымовых и зажигательных боеприпасов или воспламенительных устройств к ним.

[98] Newman, Paul - Ньюмен, Пол Актер и режиссер. За более чем 30-летнюю карьеру в кино много снимался в психологических драмах, комедиях и вестернах. Среди фильмов с его участием: "Кто-то наверху любит меня" ["Somebody Up There Likes Me"] (1956), " Долгое жаркое лето" ["The Long Hot Summer"] (1958), "Кошка на раскаленной крыше" ["Cat on a Hot Tin Roof"] (1958), "Мошенник" ["The Hustler"] (1961), "Хад" ["Hud"] (1963), "Люк Холодная Рука" [" Cool Hand Luke"] (1967), " Бутч Кэссиди и Санденс Кид" ["Butch Cassidy and Sundance Kid"] (1969), "Афера" ["The Sting"] (1973), " Вердикт" ["The Verdict"] (1982), "Цвет денег" ["The Color of Money"] (1986) - премия "Оскар" [Oscar ]. Снял фильмы с участием Дж. Вудворд [Woodward, Joanne]: "Рейчел, Рейчел" ["Rachel-Rachel"] (1968), "Влияние гамма-лучей на бледно-желтые ноготки" ["The Effect of the Gamma Rays on Man-in-the Moon Marigolds"] (1972).

[99] George 'Gabby' Hayes - американский актер, игравший во множестве вестернов, в том числе с участием Джона Уэйна.

[100] Ann-Margret Olsson, американская певица и актриса шведского происхождения, один из главных секс-символов 60-х годов. Неоднократно выступала во Вьетнаме перед американскими военнослужащими. Её фотография в обтягивающих брючках, сделанная с нижнего ракурса во время одного из её выступлений, пользовалась во Вьетнаме невообразимой популярностью (см. фильм "Full Metal Jacket", где офицер даёт Стропиле ЦУ по поводу того, как следует фотографировать Энн-Маргрет).

[101] Jarhead - не стал переводить. Так морпехов называют, давным-давно. Говорят - из-за характерной морпеховской стрижки, делающей головы похожими на банки.

[102] Из книги "Пешки", Воениздат, 1974: "К концу 50-х годов появилась новая тема: "Морская пехота формирует мужчину!" Чтобы избавиться от широко распространённого мнения, что для морских пехотинцев характерна только грубая физическая сила, текст рекламы зазвучал так: "Морская пехота формирует мужчину - его тело, разум и дух"".

[103] Leatherneck - ещё одно прозвище морпехов.

[104] Black Panthers - вообще-то, рейнджеры АРВ всегда назывались "Черными тиграми" - "Black Tigers". Говорят, что это были одни из наиболее надёжных бойцов АРВ. Справедливости ради надо заметить, что "Чёрные пантеры" во Вьетнаме были, но были они из Таиланда (Royal Thai Army Expeditionary Division), и появились во Вьетнаме не ранее июля 1968 г., т.е. уже после описываемых событий.

[105] В английском языке жёлтый цвет ассоциируется с трусостью.

[106] От "B.f. Goodrich Company", названия фирмы, производившей широкий ассортимент продукции, включая автомобильные шины, из которых изготовлялись самодельные сандалии (они же - "сандалии Хо Ши Мина" (говорят, что именно в таких он действительно ходил и даже совершал зарубежные поездки), dep vo xe).

[107] Things Go Better with Coke - строка из радиорекламы "Кока-Колы", крутившейся по радио во второй половине 60-х годов (три варианта записаны с участием музыкантов из британской группы Moodie Blues).

[108] "Tanks for the memories..." - в оригинале обыгрываются слова песни из "фирменной песни" Боба Хоупа "Thanks for the Memory" ("Благодарю за память") из фильма "The Big Broadcast of 1938".

[109] Jim Nabors - исполнитель роли Гомера Пайла.

[110] Rolling Thunder, "Раскаты грома" - обыгрывается название операции "Rolling Thunder", приказ о начале которой был отдан президентом США Линдоном Джонсоном в феврале 1965 г. Эта операция отличалась от проведённых ранее операций "Pierce Arrow", "Flaming Dart I" и "Flaming Dart II", в ходе которых бомбардировки представляли собой "удары возмездия" после нападений на американские военные объекты (начиная с инцидента в Тонкинском заливе). Операция "Rolling Thunder" должна была продемонстрировать американскую военную мощь руководству ДРВ и склонить его к прекращению оказания поддержки Национального фронта освобождения Южного Вьетнама. Изначально планировалось осуществлять бомбовые удары в течение восьми недель, по целям, расположенным южнее 19-й параллели, после чего в случае продолжения поддержки Фронта Северным Вьетнамом бомбардировки предполагалось усилить, перенеся их дальше на север. Так и вышло. Первый удар по Северному Вьетнаму в рамках данной программы был нанесён 2 марта 1965 года, при этом американцы потеряли шесть самолётов, что явилось для них весьма неприятным сюрпризом. К середине 1965 года перечень целей был расширен (теперь кроме военных объектов он включал в себя мосты, электростанции и прочие элементы инфраструктуры; к концу 1965 г. число целей возросло с 94 до 236) и граница действий бомбардировщиков была передвинута до 20њ33" (при этом запрещалось наносить удары в зоне радиусом 30 морских миль вокруг Ханоя, и 10 миль вокруг порта Хайфонг, а также ближе 30 миль до границы с Китаем). Тем не менее, затраты на осуществление операции намного превышали ущерб, наносимый Северному Вьетнаму, политические цели её достигнуты не были, и Джонсон приказал прекратить налёты с 24 декабря 1965 г., а 31 января 1966 г. - возобновить их. 31 марта 1968 г. Джонсон объявил о прекращении бомбардировок к северу от 19-й параллели.

[111] Arc Light - воздушный налёт группы бомбардировщиков B-52 (обычно в группу входило 6 самолётов).

[112] Происходит от названия песни, исполнявшейся американской группой "Питер, Пол и Мэри" "Puff the Magic Dragon". Участники группы неоднократно отрицали наличие в ней наркотических аллюзий. Песня входила также в репертуар Марлен Дитрих (на немецком языке).

[113] Spooky - жуткий, страшный, сверхъестественный.

[114] Вот эта песня в переводе М. Немцова (не могу отказать себе в удовольствии привести её здесь, настоятельно рекомендую всем найти и послушать. Можно ещё найти и посмотреть одноимённый фильм - экранизацию этой песни, в которой Арло Гатри сыграл самого себя):
Арло Гатри
"Ресторан Алисы"
Эта песня называется Ресторан Алисы, и она - про Алису и про ресторан, но Ресторан Алисы - это не название ресторана, так просто песня называется, вот именно поэтому я назвал эту песню Ресторан Алисы.
Заходи - будешь сыт и пьян - к Алисе в ресторан
Заходи - будешь сыт и пьян - к Алисе в ресторан
Вовсе не сложно найти этот дом
Полмили от свалки, а там - за углом
Заходи - будешь сыт и пьян - к Алисе в ресторан
Ладно, все началось два Дня Благодарения назад, как раз на... два года назад на Благодарение, когда мы с моим корешем отправились навестить Алису к ней в ресторан, только Алиса в ресторане не живет, она живет в церкви возле ресторана, прямо в колокольне, вместе со своим мужем Рэем и Фашей - это собака такая. А жить в колокольне - это так: внизу полно места, там, где скамьи стояли раньше. А когда столько места внизу, да еще когда все скамейки уже вынесли, они и смекнули, что мусор можно долго не выносить.
Подъезжаем мы туда, глядим - внутри весь этот мусор, ну, думаем, дружеский жест такой получится, если мы возьмем весь этот мусор и на городскую свалку вывезем. Поэтому мы сгребаем полтонны мусора, грузим его в салон микроавтобуса "фольксваген" красного цвета, берем лопаты, грабли и прочие причиндалы уничтожения, и направляемся к городской свалке.
Ну вот, доезжаем мы дотуда, а там здоровая вывеска такая, да еще цепь поперек всей свалки, написано: "Закрыто на День Благодарения". А мы никогда раньше не слыхали, чтобы свалки на День Благодарения закрывали, поэтому со слезами на глазах мы отчаливаем в сторону заката в поисках какого-нибудь другого места, куда можно было бы сложить мусор.
Такого места мы не нашли. Пока не съехали на боковую дорогу, а сбоку этой боковой дороги - такой утес в пятнадцать футов, а у подножия утеса - еще одна куча мусора. И мы решили, что одна большая куча мусора лучше двух маленьких куч мусора, и чем поднимать ту наверх, лучше эту сбросить вниз.
Так мы и сделали, и поехали обратно в церковь, и съели в честь Дня Благодарения обед, с которым ничто уже не сравнится, и легли спать, и не просыпались до следующего утра, когда у нас раздался телефонный звонок офицера полиции Оби. Он сказал: "Пацан, мы нашли твою фамилию на конверте под полутонной кучей мусора и просто хотели бы узнать, не располагаешь ли ты какой-либо информацией по этому поводу". И я ответил: "Да, сэр, офицер Оби, солгать я вам не могу - это я подсунул конверт под весь этот мусор".
Поговорив с Оби примерно сорок пять минут по телефону, мы, в конце концов, раскопали зерно истины, и нам сообщили, что придется съездить и забрать наш мусор, а также съездить и поговорить с ним лично прямо у него в полицейском участке. Поэтому мы все грузимся в микроавтобус "фольксваген" красного цвета с лопатами, граблями и прочими причиндалами уничтожения и направляемся к полицейскому участку.
Итак, друзья, есть одна или две вещи, которые офицер Оби мог бы сделать у себя в полицейском участке, а именно: первое - он мог бы вручить нам медаль за нашу храбрость и честность по телефону, что представлялось маловероятным, и мы на это все равно не рассчитывали, а второе - он мог бы на нас наорать и выпереть вон, сказав, чтобы мы никогда ему на глаза больше не попадались и не возили по окрестностям с собою мусор, чего мы, собственно, и ожидали, но, доехав до полицейского участка, возникла третья возможность, которую мы даже не брали в расчет, а именно - нас обоих немедленно арестовали. И в наручники. И я сказал: "Оби, мне кажется, я не смогу собирать мусор вот в этих браслетах". А он мне: "Заткнись, пацан. Ну-ка живо в патрульную машину".
Так мы и поступили, сели на заднее сиденье патрульной машины и поехали на кавычки Место Преступления кавычки закрываются. Теперь я хочу немного рассказать вам о городе Стокбридже, штат Массачусеттс, где все это и произошло: у них тут три знака "Проезд Закрыт", два офицера полиции и одна патрульная машина, но когда мы добрались до Места Преступления, там уже находилось пять офицеров полиции и три патрульные машины, поскольку это явилось самым крупным преступлением за последние пятьдесят лет, и всем вокруг хотелось попасть в газетные репортажи о нем. К тому же, они пользовались всевозможным ментовским оборудованием, развешанным по всему полицейскому участку: они делали гипсовые отливки следов шин, отпечатков ног, образцов запаха для собаки-ищейки, двадцать семь цветных глянцевых фотографий восемь на десять дюймов каждая с кружочками, стрелочками и абзацем на обороте, где объясняется, что на ней изображено, дабы использовать каждую как улику против нас. Были сфотографированы подъездные пути, пути отхода, северо-западного угла и юго-восточного угла, не говоря уже об аэрофотосъемке.
После этого испытания мы отправились обратно в тюрьму. Оби сказал, что поместит нас обоих в камеру. Говорит: "Пацан, я сейчас помещу тебя в камеру, мне нужен твой бумажник и твой ремень". А я говорю: "Оби, я могу понять, зачем вам мой бумажник, - чтобы я деньги в камере зря не тратил, но зачем вам понадобился мой ремень?" А он отвечает: "Пацан, нам только не хватает, чтобы кто-нибудь тут повесился". Я говорю: "Оби, неужели вы думаете, что я стану вешаться из-за того, что намусорил?" Оби сказал, что просто хочет быть во мне уверен, и поступил Оби как настоящий друг, потому что унес крышку от параши, чтобы я не смог ее снять, ударить ею себя по голове и утопиться, и туалетную бумагу тоже унес, чтобы я не смог разогнуть прутья решетки, размотать... размотать этот рулон туалетной бумаги наружу и совершить побег. Оби хотел быть во мне уверен, и только четыре или пять часов спустя Алиса (помните Алису? Это ведь песня про Алису) - приехала Алиса и, сказав на гарнир офицеру Оби несколько очень обидных слов, заплатила за нас выкуп, и мы отправились обратно в церковь, съели еще один обед в честь Дня Благодарения, который нельзя было превзойти, и не вставали до следующего утра, когда нам всем нужно было идти в суд.
Мы вошли, сели, заходит Оби с двадцатью семью цветными глянцевыми фотографиями восемь на десять дюймов каждая, с кружочками, стрелочками и абзацем на обороте, тоже садится. Зашел мужик, говорит: "Всем встать." Мы все встали, и Оби тоже встал вместе с двадцатью семью цветными глянцевыми фотографиями восемь на десять дюймов каждая, тут заходит судья, садится вместе со своим собакой-поводырем, которая тоже садится, мы садимся. Оби посмотрел на собаку-поводыря, потом посмотрел на двадцать семь цветных глянцевых фотографий восемь на десять дюймов каждая, с кружочками, стрелочками и абзацем на обороте, потом снова посмотрел на собаку-поводыря. А потом опять на двадцать семь цветных глянцевых фотографий восемь на десять дюймов каждая, с кружочками, стрелочками и абзацем на обороте и заплакал, потому что тут до Оби наконец-то дошло, что сейчас совершится типичный акт американского слепого правосудия, и с ним он ничего уже поделать не сможет, и судья вовсе не собирается смотреть на двадцать семь цветных глянцевых фотографий восемь на десять дюймов каждая, с кружочками, стрелочками и абзацем на обороте, где объясняется, что тут изображено, дабы использовать каждую как улику против нас. И нас оштрафовали на 50 долларов и заставили убирать этот мусор из-под снега, но я пришел сюда не об этом вам рассказывать.
Я пришел рассказать вам о призыве.
Есть в Нью-Йорке здание, Улица Уайтхолл называется, туда как заходишь, так тебя там сразу инъецируют, инспектируют, детектируют, инфицируют, презирают и загребают. Однажды и я туда зашел пройти медкомиссию - захожу, сажусь, а накануне вечером выпил хорошенько, поэтому когда утром зашел, то выглядел и чувствовал себя лучше некуда. Поскольку выглядеть я хотел как простой типичный американский пацан из Нью-Йорка, чуваки, как же хотел я, хотел чувствовать себя типичным, я хотел быть типичным американским пацаном из Нью-Йорка, и вот захожу, сажусь, и тут меня вздергивают, поддергивают, натягивают и творят всякие прочие уродства, безобразия и гадости. Захожу, сажусь, а мне дают бумаженцию и говорят: "Парень, тебе к психиатру, кабинет 604".
Поднимаюсь туда, говорю: "Псих, я хочу убивать. В смысле, хочу - хочу убивать. Убивать. Хочу, хочу видеть, хочу видеть кровь, и гной, и кишки, и жилы в зубах. Жрать обожженные трупы. В смысле. Убивать, Убивать, УБИВАТЬ, УБИВАТЬ". И тут я начал прыгать вверх и вниз и орать: "УБИВАТЬ, УБИВАТЬ", а он запрыгал со мною вместе вверх и вниз, и так мы оба прыгали вверх и вниз и орали: "УБИВАТЬ, УБИВАТЬ". Тут сержант подходит, хлоп медаль мне на грудь, по коридору дальше отправил и говорит: "Молодец. Наш парень".
Тут мне совсем поплохело.
Пошел я по коридору получать еще инъекций, инспекций, детекций, презрения и всего остального, чего со мной тут все утро творили, и просидел там два часа, три часа, четыре часа, долго я там просидел, на собственной шкуре испытав все эти уродства, безобразия и гадости, в общем, круто мне приходилось, пока они инспектировали, инъецировали каждую часть моего тела, причем не оставляли ни одной без внимания. И вот прошел я все процедуры и, когда в самом конце дошел до самого последнего человека, то зашел к нему, захожу, сажусь после всей этой катавасии, захожу, значит, и говорю: "Вам чего надо?" Он говорит: "Пацан, у нас к тебе только один вопрос. Тебя когда-нибудь арестовывали?"
И тут я начинаю рассказывать ему всю историю про Резню за Ресторан Алисы, с полной оркестровкой, и гармонией на пять голосов, и прочими делами, всеми феноме... - а он останавливает меня тут и говорит: "Пацан, а ты когда-нибудь был под судом?"
И тут я начинаю рассказывать ему всю историю про двадцать семь цветных глянцевых фотографий восемь на десять дюймов каждая, с кружочками, стрелочками и абзацем на обороте, а он меня тут останавливает и говорит: "Пацан, я хочу, чтобы ты пошел сейчас вон туда и сел вон на ту скамейку, где написано Группа Дабль-Ю... Кругом МАРШ, пацан!!"
И я, я подхожу к этой, к этой скамейке вон там, и там, где Группа Дабль-Ю написано, тебя туда определяют, если ты недостаточно высокоморален, чтобы в армию пойти после того, как совершил свое особое преступление, и на этой скамейке там сидят разнообразные безобразные и гадкие уроды. Матеренасильники. Отцеубийцы. Отценасильники! Отценасильники сидят рядом со мной на одной скамейке! К тому же гадкие, гнусные, уродливые и ужасные на вид - вылитые преступники - сидят со мной рядом на одной скамейке. И уродливейший, безобразнейший и гадостнейший из всех, мерзейший из отценасильников подходит ко мне, а был он гадкий, уродливый, и мерзкий, и ужасный, и все такое прочее, садится рядом и говорит: "Пацан, что получил?" Я говорю: "Ничего не получил, заставили заплатить 50 долларов и убрать мусор." Он говорит: "Нет, за что тебя арестовали, пацан?" А я говорю: "Намусорил". И они все, на этой скамейке, раздвинулись от меня подальше, коситься стали и прочие гадости делать, пока я не сказал: "И нарушал общественное спокойствие". И тут все они обратно сдвинулись, пожали мне руку, и мы на этой скамейке прекрасно провели время, беседуя о преступности, о том, как матерей резать, отцов насиловать, обо всяких прочих оттяжных делах, о которых можно на скамейке разговаривать. И все было прекрасно, мы покуривали сигареты и всякое такое, пока не подошел Сержант с какой-то бумаженцией в руке, не поднял ее повыше и не сказал:
"Пацаны, на-этом-листке-бумаги-47-слов-37-предложений-58-слов-мы-хотим-знать-подробности-преступления-время-совершения-преступления-любые-другие-детали-которые-вы-можете-нам-сообщить-относящиеся-и-имеющие-отношение-к-совершенному-вами-преступлению-я-также-должен-выяснить-фамилию-офицера-полиции-совершившего-задержание-и-арест-и-любые-другие-подробности-которые-вы-имеете-сообщить", - и говорил он так сорок пять минут, и никто не понял ни единого его слова, но мы изрядно повеселились, заполняя бланки и забавляясь с карандашами на этой скамейке, и я заполнил про резню с гармонией на четыре голоса, и все там записал, как все и было, и все было прекрасно, а потом отложил карандаш, перевернул листок бумаги, и там, там, на другой стороне, прямо посередке, отдельно от всего остального на этой обратной стороне, в скобках, заглавными буквами, в кавычках, стояли следующие слова:
("ПАЦАН, ТЫ РЕАБИЛИТИРОВАЛ СЕБЯ?")
Я подошел к сержанту, говорю: "Сержант, какой же чертовской наглостью вы должны обладать, чтобы спрашивать меня, реабилитировал ли я себя, в смысле, то есть, в том смысле, что я сижу тут у вас на скамейке, в смысле, сижу тут у вас на скамейке Группы Дабль-Ю, потому что вы хотите знать, достаточно ли я высокоморален, чтобы вступить в армию, жечь женщин, детей, дома и деревни после того, как намусорил." Он на меня посмотрел и говорит: "Пацан, нам такие, как ты, не нравятся, и мы отправим твои отпечатки пальцев в Вашингтон".
И вот, друзья, где-то в Вашингтоне, обожествляемое в какой-то маленькой папке, лежит черным по белому исследование моих отпечатков пальцев. И единственное, почему я вам сейчас пою эту песню, - это потому, что, может быть, вы знаете кого-нибудь в похожем положении, или сами можете быть в похожем положении, и если вы окажетесь в таком положении, сделать вы можете только одно: зайти в кабинет к психиатру, где бы вы ни были, просто зайти и сказать: "Псих, заходи - будешь сыт и пьян - к Алисе в ресторан". И выйти. Знаете, если один человек, всего лишь один человек так сделает, они могут подумать, что он очень болен, и его не загребут. А если два человека, два человека так сделают, в гармонии друг с другом, то они могут подумать, что эти двое - педики, и не загребут ни одного. А три человека это сделают, три, можете себе вообразить, три человека заходят, поют строчку "Ресторана Алисы" и выходят. Они могут подумать, что это организация. И представьте, вы представьте только себе: пятьдесят человек в день, я сказал - пятьдесят человек в день заходят, поют строчку из "Ресторана Алисы" и выходят. Тут, друзья, они могут подумать, что это массовое движение.
Так оно и есть, это Массовое Движение Против Резни За Ресторан Алисы, и вступить вам в него можно, всего лишь спев ее при первом же удобном случае, когда ее заиграют на гитаре.
С чувством. Поэтому мы подождем первого же удобного случая. Когда ее заиграют на гитаре, вот тут, и подпоем, когда ее заиграют. Вот она:
Заходи - будешь сыт и пьян - к Алисе в ресторан
Заходи - будешь сыт и пьян - к Алисе в ресторан
Вовсе не сложно найти этот дом
Полмили от свалки, а там - за углом
Заходи - будешь сыт и пьян - к Алисе в ресторан
Это было ужасно. Если вы хотите покончить с войной и всем прочим, петь надо громко. Я вам эту песню пою
уже двадцать пять минут. И могу еще двадцать пять минут петь. Я не гордый... и не устал.
Поэтому подождем, пока ее не заиграют на гитаре в следующий раз, и теперь уже с гармонией на четыре голоса и чувством.
Вот ждем, просто ждем, пока ее не заиграют еще раз.
Поехали.
Заходи - будешь сыт и пьян - к Алисе в ресторан
Только Алису не лапай
Заходи - будешь сыт и пьян - к Алисе в ресторан
Вовсе не сложно найти этот дом
Полмили от свалки, а там - за углом
Заходи - будешь сыт и пьян - к Алисе в ресторан
Да да да да да да да дам
К Алисе в ресторан

[115] Jungle bunny - оскорбительное прозвище афроамериканца.

[116] "...шестидесятифунтовые полевые рюкзаки и двенадцатифунтовые дюролоновые бронежилеты, за трехфунтовые каски, обтянутые камуфляжной тканью, и за винтовки из стекловолокна и стали весом шесть с половиной фунтов..."
А вот что говорит по этому поводу книга "Vietnam Marines 1965 - 73" издательства "Osprey Publishing":
Каска - 3, 5 фунта (1,6 кг)
Обмундирование - 2,26 фунта (1 кг)
Ботинки - 2,1 фунта (0,95 кг)
Наплечные ремни - 0,65 фунта (0,3 кг)
Поясной ремень - 0,84 фунта (0,38 кг)
Фляга в сумке, полная - 3,6 фунта (1,6 кг)
Подсумок - 0,86 (0,4 кг)
Штык/нож - 1 фунт (0,45 кг)
Аптечка - 0,1 фунта (0,05 кг)
Компас - 0,43 фунта (0,2 кг)
Фонарик - 0,82 фунта (0,37 кг)
Камуфляжный карандаш - 0,08 фунта (0,04 кг)
Принадлежность к винтовке М16 - 1 фунт (0,45 кг)
Противогаз в сумке - 2,5 фунта (1,13 кг)
Бронежилет - 6,7 фунта (3,04 кг)
Рюкзак - 3 фунта (1,36 кг)
Сухой паёк, 9 наборов - 18,75 фунта (8,50 кг)
Пончо с подкладкой - 1,7 фунта (0,77 кг)
Надувной матрас - 3 фунта (1,36 кг)
Полевая куртка - 4 фунта (1,81 кг)
Лопатка - 4,8 фунта (2,18 кг)
Винтовка М16 - 7,25 фунта (3,29 кг)
7 заряженных магазинов (по 20 патронов) - 7 фунтов (3,18 кг)
Пистолет, калибр .45 - 2,5 фунта (1,13 кг)
Заряженные обоймы (по 7 патронов) - 1,5 фунта (0,68 кг)
Пулемёт М60 - 23,35 фунта (10,59 кг)
Станок к пулемёту М60 - 11,75 фунта (5,33 кг)
Мешок с запасными стволами к пулемёту М60 - 20,83 фунта (9,45 кг)
Патроны к пулемёту М60, 100 штук - 6,5 фунта (2,95 кг)
Гранатомёт М79 - 5,9 фунта (2,68 кг)
Гранаты к гранатомёту, калибр 40 мм, 20 штук - 10 фунтов (4,54 кг)
Противопехотная мина "Клеймор" - 5 фунтов (2,28 кг)
Противотанковый гранатомёт М72 LAW - 5,5 фунта (2,5 кг)
Ручная граната М26 - 1,5 фунта (0,68 кг)
Дымовая граната М18 - 1,25 фунта (0,57 кг)
Радиостанция PRC25 - 26 фунтов (11,79 кг)

[117] 3,2-процентное пиво - крепость пива упоминается здесь не просто так. На американских военных объектах во Вьетнаме военнослужащим рядового и сержантского состава морской пехоты из алкогольных напитков можно было приобретать только пиво, причём было оно именно такой крепости.

[118] Bouncing Betty - выпрыгивающая осколочная мина.

[119] Cерповидноклеточная анемия - наследственная болезнь, встречается преимущественно среди представителей негроидной расы.

[120] Джокер пародирует вьетнамскую девицу из бара. "Cайгонский чай" - название прохладительного напитка.

[121] Dear John letter - разговорное название письма, в котором девушка, оставшаяся дома, сообщает солдату о том, что больше его не любит.

* * *



* БЛЕДНЫЙ БЛУПЕР *
* * *
Посвящение
Эта книга посвящается трём миллионам ветеранов Вьетнамской войны, трём миллионам мужчин и женщин, верных стране, которая их предала.
* * *
На прошлой неделе морские пехотинцы из состава разведывательного дозора сообщили о перестрелке с подразделением противника у города Фубай. Среди убитых вьетконговцев был обнаружен явный предводитель отряда партизан - стройный юноша-европеоид, длинноволосый шатен.
Этот белый юноша был в поношенном зелёном обмундировании, с красным шарфом, завязанным поперёк груди. В руках его был АК-47 - автомат, разработанный в Советском Союзе и используемый в регулярной армии Северного Вьетнама.
Морские пехотинцы уверены, что предводителем партизан был американец, рядовой морской пехоты, числившийся пропавшим без вести с 1965 года.
Они сообщают также, что за последние несколько месяцев получили несколько сообщений об американцах, действующих в составе вьетконговских подразделений в окрестностях города Фубай.
Журнал "Ньюсуик"
12 августа 1968 г.
* * *
ЗИМНИЕ СОЛДАТЫ*
* * *
Потеря рассудка [на войне] мне кажется почетной, как гибель часового на своем посту.
Леонид Андреев
"Красный смех"
* * *
Полагаю, что этот час может войти в историю Америки как один из лучших её часов.
Ричард Милхаус Никсон
Президент Соединенных Штатов Америки
30 июля 1969 г.
Сайгон, Южный Вьетнам
* * *
Где-то там, за чёрной стеной муссонного дождя, за проволокой, смеётся Бледный Блупер.
Я тоже смеюсь.
Я подымаюсь со своего ложа из мокрой глины на дне щели - совершенно голый, если не считать перламутрового "стетсона" с черно-белым пацификом. По-крабьи суча конечностями, выбираюсь на крышу блиндажа, обложенного мешками с песком. Я весь облеплен мокрой грязью, подрагивая, опускаюсь на корточки. Прислушиваюсь. Затаив дыхание, я прислушиваюсь и выжидаю, опасаясь даже дышать.
Прочищаю горло. Встаю, прямой как штык. Уткнув подбородок в кадык, танцующей походкой подхожу к краю блиндажной крыши, уткнув кулаки в бока, как инструктор в Пэррис-Айленде.
Говорю: "СЛУШАЙ СЮДА, ГНИДА!" Выполняю "кругом!". Марширую обратно, ещё раз выполняю "кругом!". Я подтянут, стою в полный рост, ладный и нахальный. "ХОЧЕШЬ ЖИТЬ ВЕЧНО?"
Ни дать, ни взять - комик, выкрикивающий приколы в сторону нейтральной полосы. Полуночный вечер юмора в последние дни обороны Кхесани. А я развлекаю призрачных созданий, что по-змеиному ползают, извиваясь, во тьме за проволокой. В любой момент сорок тысяч вооруженных до зубов, обезумевших от опиума коммунистических субчиков могут с воплями нахлынуть из клубящегося тумана.
Я кричу: "Плевать на мины! Полный вперёд! Я ещё и не начинал драться! Дайте мне свободу или дайте мне смерть! Не наступи на меня! Давай ещё конговцев! Давай ещё конговцев!"
Жду ответа. Прислушиваюсь. Но ничего не происходит.
Подбираю с земли сломанную палку от швабры. На конце палки гвоздем приколочены рваные красные шелковые трусики - "мэггины трусишки"*. Я поднимаю палку и размахиваю красными шелковыми трусиками взад-вперед как боевым стягом.
Из-за проволоки доносятся лишь скрипучий ор лягушек и барабанный бой муссонного дождя.
Швыряю на землю мэггины трусишки. Потом с обеих рук одариваю Бледного Блупера средними пальцами.
Полночь. Ястреб выпущен в небо. Привидения вышли погулять.
Зимний муссон дует с такой силой, что дождь идет горизонтально. Время идет, и тишина за низким гулом дождя всё нарастает и нарастает.
Я усаживаюсь в старое алюминиевое садовое кресло на крыше оставленного блиндажа на переднем крае обороны Кхесани. Холодные пули муссонного дождя смывают с тела грязь. Прикрыв лицо потрёпанным перламутровым "стетсоном", располагаюсь поудобнее, откинувшись на спинку кресла. Правая рука касается мокрого металла полевой рации, лежащей под креслом.
Промеж моих босых ног - пулемет M60, опирающийся на сошки. Поднимаю длинный, черный инструмент, предназначенный для убивания. Когда я держу его в руках, то чувствую, что не совсем уж гол.
* * *
Плавная подача патронов может уберечь меня от гибели, и потому я аккуратно укладываю тяжёлую ленту с опрятными золотистыми пулями. Каждый пятый патрон - трассер с красным кончиком. Убедившись на все сто, что лента ни в одном месте не перекручена, я с силой захлопываю крышку приемника и загоняю патрон в патронник. Счастье - это пулемёт с ленточным питанием.
Бледный Блупер смеётся, и смех его чёрен и холоден.
А может, вообще не обращать внимания на Бледных Блуперов, тогда и этот уйдёт? Вот начнёшь обсуждать с Бледным Блупером философские вопросы, он тебя переспорит, а сам просто подойдёт и убьёт тебя, засранца этакого. Бледный Блупер ещё ни разу со мной не заговаривал, и это весьма меня огорчает. Не помешало бы развлечься содержательной беседой. В Кхесани живешь с ощущением непреходящей усталости и постоянного напряга. Теперь, когда осада уже снята, нам нужно хоть чем-то занимать головы, потому что от скуки мы начинаем слишком много думать.
А Бледный Блупер тем временем приходит каждую ночь, и это настороженное ожидание меня просто убивает.
На оперативной базе Кхесань в провинции Куангчи Республики Вьетнам морская пехота Соединенных Штатов Америки вела себя порой под прессом не так чтобы очень красиво, но все же мы выстояли до конца. Мы как черви зарылись в эту мёртвую высоту. Мы вцепились в обугленный край реального мира, и больше его не отпускали.
В том-то всё и дело: важная игра идет. Чемпионат. Суперкубок. Здесь ты играешь в главную в жизни игру, и играешь на интерес. Играешь чёрным шаром. Не вовремя дёрнешься - и это будет последний твой ход. Не вовремя промедлишь - и это будет последний твой ход. А не будешь ходить вообще - последствия могут оказаться губительными.
Хряки в Кхесани ненавидят Бледного Блупера, но он очень нам нужен. Во Вьетнаме обязательно нужно что-нибудь ненавидеть, а то с ума сойдешь.
* * *
Про Бледного Блупера много чего рассказывают.
Южней Фубая Бледный Блупер явился как чернокожий лейтенант морской пехоты с проверкой оборонительных позиций на объектах охраны моста. В следующую ночь их атаковали.
* * *
Северней города Хюэ Бледный Блупер - это смешанная группа чернокожих и белых хряков-"собак", которые заводят морпеховские дозоры в L-образные засады, устраиваемые вьетконговцами.
* * *
Группа, проводившая разведку боем, требует засчитать ей неподтверждённого убитого за то, что в долине Ашау они подстрелили Бледного Блупера. Говорят, что был он круглоглаз, ростом высок, белой расы, одет в чёрную пижаму, с красной лентой на голове, и с автоматом АК-47 со складным прикладом. Разведчики клянутся, что было всё именно так, и что это не херня, что круглоглазый Виктор Чарли был у них за главного и командовал гуковской дозорной группой.
Бледный Блупер начал заявляться в Кхесань с первой же ночи после того, как осада была снята в результате операции "Пегас". Но лишь одному-единственному морпеху в Кхесани довелось увидеть его лицо.
Та ночь была безлунной, но один из наших снайперов-разведчиков засёк Бледного Блупера через ночной прицел. Пока снайпер-разведчик прицеливался, он начал описывать лицо Бледного Блупера своему напарнику-наблюдателю. На середине фразы снайпер спятил на хер.
И до самого утра, пока снайпера-разведчика не вывезли на медэваке, он не вымолвил больше ни слова.
У Бледного Блупера много разных имен. Белый конг. Супер Чарли. Ви-Си-американец. Подлунный ветеран. Круглоглазый Виктор Чарли. Белый Чарли. Америконг. Янки-Мститель.
Но, как его ни называй, в глубине души все мы знаем, что такое Бледный Блупер на самом деле. Он есть черное воплощение нечистой совести, каждого из нас и всех вместе взятых, ставшее реальным и опасным. Когда-то он был морпехом - одним из нас. Ему известно, о чем мы думаем. Ему известно, как мы действуем. Ему известно, как морпехи дерутся, и чего морпехи боятся.
Бледный Блупер - это морпех, перешедший на сторону врага, и специальность его - откат. Такого слова как "халява", Бледный Блупер не признаёт.
Бледный Блупер - крутейший воин ночи, как и его товарищи вьетконговцы. Когда день чернеет, и солнце заходит, вьетконговцы в очередной раз овладевают всем, что за проволокой. Каждый раз, когда заходит солнце, мы в очередной раз терпим поражение в этой войне.
Каждую ночь Бледный Блупер объявляется на палубе, вооружённый "блупером", гранатометом M79. Бледный Блупер нападает из темноты без предупреждения, он один без страха и упрека несет нам невыносимо горькую и единственно возможную правду.
- А ну, по домам! - говорит Бледный Блупер каждую ночь. И мы хотим уехать по домам, реально хотим, но не знаем как.
- А ну, по домам! - говорит Бледный Блупер, безжалостно, опять и опять, снова и снова, и взрывами ставит точки после своих слов.
* * *
Результативный выстрел из М79 - это сигнал, посредством которого Бледный Блупер сообщает нам, что халява наша на исходе.
За прошлую неделю Бледный Блупер похерил лейтенанта Кента Андерсона, сранни-ганни Боба Байера и тощего салагу по имени Лэрри Уиллис. А еще он убил Эда Миллера, Билла Истлейка и всеобщего любимца - санитара Джима Ричардсона. Потом он убил моего друга Берни Бернстона. Он, может, и самого Скотомудилу убил, а злее и круче морпеха я в жизни не встречал.
Каждую ночь Бледный Блупер заходит в полосу наших заграждений и заговаривает с кем-нибудь из хряков. Философам в окопах не место. Любой тупорылый хряк, который начинает слишком много рассуждать, становится опасен, и для себя самого, и для своего подразделения.
В ожидании нападения Бледного Блупера я гляжу только за рубежи обороны, чтобы не видеть всего того урона, что мы нанесли сами себе. Месяцы и месяцы подряд по нам били снарядами, били каждый день, били по разделениям, иной раз до полторы тысячи в день прилетало. Ржавеющие осколки валяются повсюду на перетянутом проволокой плато как камушки на пляже. Ринки-динки долбят по нам своим крутовражеским металлом, а мы показываем средние пальцы их здоровым пушкам в Лаосе и говорим: "Они могут нас убивать, но сожрать не смогут".
То, чего не удалось достичь пулям, летящим из темноты, и ста тысячам снарядов тяжелой артиллерии, которые выпустили по нам китайские коммунисты, мы сотворили с собою сами. Мы сейчас взрываем свои блиндажи. Мы срываем свои заграждения.
На прошлой неделе колонна "лихих наездников" тайно вышлаел из Кхесани и повезла гарнизон из пяти тысяч человек на одиннадцать тысяч миль на восток, на площадку десантирования "Стад", оставив на месте лишь несколько сотен стрелков морской пехоты из рот "Дельта", "Чарли" и "Индия" для охраны 11-го инженерного батальона и их тяжелой землеройной техники.
Через два дня летающие краны унесут последнюю единицу дорогостоящей американской техники, и последние из хряков-морпехов взмоют на ганшипах в небо, покидая Кхесань. А потом, когда опустится ночь, из темноты объявятся джунгли, двинутся как черный ледник-глетчер через красную глину нейтральной полосы и, не издавая ни звука, поглотят нашу замусоренную крепость.
А там, в Мире, никто никогда и не узнает об этом Дьенбьенфу, что мы сами себе устроили.
* * *
Я жду, весь промокший и продрогший, с пулеметом M60 на коленях.
В ноль-три ноль-ноль (лучшее время для наземного нападения противника и час, когда мы больше всего их убиваем) Бруклинский Пацан, наш радист, переcкакивает через мешки с песком на бруствере траншеи, что тянется по периметру, и соскальзывает вниз в полосу заграждений, а плотный муссонный дождь всё льёт наискось, хлеща по нему просвечивающими полосами.
В зоне поражения Бруклинский Пацан шлепает через прущие из земли металлические сады, засаженные смертоносными противопехотными минами. Осторожно переступая через "клейморы", растяжки сигнальных ракет и проволоку-путанку, Бруклинский Пацан бесшумно и сноровисто обирает мертвецов, отбирая у них почтовые марки.
Хряки-коммунисты вечно болтаются на наших заграждениях, маленькие желтые мумии, расплатившиеся за всё, военнослужащие противника, которые запутались в проволоке и были поражены огнем, в плесневеющих кителях и шортах горчичного цвета, заляпанных коричневым, с запекшейся кровью в ноздрях, с насекомыми, ползающими у них промеж зубов.
Вражеские сапёры заползают в полосу наших заграждений каждую ночь. Базовая модель гука, состоящая на вооружении противника, проползает шесть ярдов за шесть часов. Сапёры прорезают в наших заграждениях проходы для наступления, заново скрепляют проволоку лентами и замазывают ленты грязью. Наши "клейморы" они разворачивают в противоположном направлении. Иной раз какой-нибудь бравый сапёр подбирается так близко, что может забросить ранцевый заряд в четырнадцать фунтов в блиндаж на периметре. Те из них, что не подрываются на противопехотных минах, запутываются в проволоке или приводят в действие сигнальную ракету. И тогда мы демонстрируем присущее "кожаным загривкам" гостеприимство, забрасывая их гранатами и убивая из огнестрельного оружия.
Возвращаясь с выходов, ребята иногда притаскивают с собой записанные на счет трупы и забрасывают их в полосу как военную добычу.
Северовьетнамская армия любит пощупать нас наземными атаками. Они утаскивают раненых в госпитали в подземных туннелях. Они погребают своих мертвецов в неглубоких могилках в мангровых болотах. Менее удачливые похеренные гуки остаются висеть на трехжильных проволочных спиралях, пока опарыши не выедят их изнутри, и они не распадутся на куски.
Иногда гниющие трупы начинают пахнуть совсем уж плохо. Реально надо бы их закопать, но мы этого не делаем. Желающих прибирать мертвых гуков не находится. Хватаешь этих записанных на счёт за щиколотки или запястья, а их руки и ноги отрываются и остаются у тебя в руках как палки. А пытаешься поднять остатки туловища - иногда пальцы проскальзывают в выходное пулевое отверстие, и стоишь потом с полными руками опарышей.
Кроме того, нам просто очень нравится забрасывать мертвых гуков на заграждения. Мертвый гук, висящий на проволоке в состоянии, далеком от идеального - удобное аудиовизуальное средство для поддержания порядочности в поведении противника. Мы хотим, чтобы все, с кем мы имеем дело, знали, кто мы такие, на чём стоим и к чему относимся по-серьёзному.
* * *
А сейчас, под дождем и в темноте, Бруклинский Пацан шарит по заплесневевшим карманам в поисках цветастых бумажек с нанесенным на них слоем клея.
Все это началось с того времени, когда Бруклинский Пацан тащился в отпуску в Японии. Там он сел на "поезд-пулю" до Киото, нагреб там боку сакэ и японского добра, и вдоволь насиделся в горячих ваннах с косоглазыми голыми срок-давалками.
- Я просолившийся младший капрал, и я старый, старый, старый, - заявил Бруклинский Пацан, вернувшись из Японии. - Такой старый, так ссохся и такой маленький стал, что посади меня на десятицентовик - свалюсь. Такой стал крошечный, что гуки меня, наверно, и не замечают уже.
В Токио Пацан засувенирил себе черный альбомчик для марок. А сейчас он снова в стране, чтобы дотянуть свой срок по уши в дерьме. Но теперь он уж не тот. Он изменился. Бруклинский Пацан стал ярым филателистом.
На почтовых марках противника - восхитительные эпизоды войны и политической жизни. Северовьетнамские бойцы обмениваются рукопожатиями с улыбающимися вьетконговцами под коммунистической красной звездой с венком. Колонны оборванных и жалких военнопленных-американцев под конвоем отправляются в ханойские лагеря. Объятый пламенем ганшип с огромными буквами U.S. на боку валится на землю под восторги группы сельского народного ополчения из одних девчушек, что сидят за зенитной пушкой, обороняющей деревню. И старый папасан, бредущий вдоль дамбы рисового чека, с мотыгой в одной руке и винтовкой в другой.
Я наблюдаю за Бруклинским Пацаном, нагнувшимся над висящими на проволоке останками. Он с наслаждением предается своему вонючему хобби. Я знаю, что обязан спуститься туда и утащить этого засранца, по которому плачет восьмая статья, обратно за проволоку, где он должен пребывать.
Я знаю, что должен это сделать, рики-тик как только можно, но ничего не делаю. Он мне как приманка нужен.
- Черт! - говорит Бруклинский Пацан, осторожно тряся ногой, вытягивая ее из случайно попавшейся проволоки-путанки, зацепившей его за щиколотку. Он склоняется над очередной развороченной темной массой и шарит по карманам в поисках дневников, кошельков, пиастров, любовных писем и разлагающихся черно-белых фотографий гуковских подруг. Все, где он надеется найти почтовые марки, запихивается в один из грузовых карманов, нашитых спереди на его мешковатых зелёных брюках.
В муссонном дожде Пацан движется как черный силуэт. Очертания его пончо мерцают как серебряные точки на экране радара. Он представляет собой отличную мишень. Гуковские снайперы могут расслышать в темноте, как дождь барабанит, отлетая от пончо, что на Пацане. Бледный Блупер может разглядеть черную накладку на прикладе его M16, которая болтается стволом вниз, чтобы дождь не попадал в канал ствола.
* * *
Надо бы предпринять меры по спасению филейной части Бруклинского Пацана, но не хочу. Не могу. Морская пехота больше не та элитная амфибийная ударная сила, что раньше. Нас разжаловали, сделав из нас бросовые морепродукты. Во Вьетнаме мы всего лишь дешевая приманка для ловли на живца, мы нацеплены на азиатские крючки, где дергаемся до тех пор пока не попадём под огонь и не погибнем. Мы тут чтобы погибать, наши инструктора в Перрис-Айленде всё повторяли: "От крови трава лучше растет".
Я поднимаю трубку полевой рации Бруклинского Пацана. Трубка обёрнута прозрачным полиэтиленовым пакетом, обмотанным липкой лентой. Тихонько свищу. Прочищаю горло. Говорю: "Я Зелёный Миллионер, Зелёный Миллионер, командир первого взвода. Дайте ракет, девчонки. Давай ракеты - и давай их немедленно на хер срочно".
Первый взвод спит в полном изнемождении: восемнадцать часов подряд они загружали трехосники.
Бесконечная колонна грузовиков вывозила гаубичные снаряды, деревянные поддоны с высокими стопами коробок с сухпаем, горами фанерных щитов и строительных брусов, тонны стальных перфорированных листов, снятых с аэродрома.
Первый взвод честно заслужил право немного подавить на массу. Пора будить. Пора будить всю базу.
Трубка шипит разрядами помех, и кто-то отвечает: "Понял. Щас дам. Отбой связи".
* * *
С усилием поднимаю M60 в положение "на грудь", как его держат в кино, и все сильнее и сильнее щурюсь в распростёртую тьму. Но теперь я вижу в темноте хуже, чем раньше. Ничего там не движется. Дульных вспышек не видать. И один лишь дождь шумит.
* * *
Вот скажу одно лишь слово - и Бледный Блупер окажется на дне бассейна, заполненного красной грязью, высирая изделия питтсбургских сталелитейных заводов. Стоит лягушке пукнуть, и я похороню эту лягушку под черной железной горой американских бомб. И даже если большие птицы не смогут взлететь из-за мутной этой непогоды с её нулевой видимостью, я всегда могу вызвать артиллерию. Произнесу в трубку заклинание из двух слов и шести цифр координат - и пушкари напрягутся, и через сорок секунд в моём распоряжении окажется больше огневой мощи, чем у бронетанковой дивизии.
Где-то позади ухает миномет.
Мой палец медленно вытягивает спусковой крючок до конца свободного хода. Делаю глубокий вдох. Всё, джунгли под прицелом. Так хочется наконец-то пустить в ход 60-й и искромсать черноту ночи красными строчками пуль.
В пятистах ярдах вглубь сектора обстрела, на высоте луны, возникает тусклое пятнышко. Свет - обширный, резкий, белый - разливается по чёрному небу, тает и плавно опускается на землю, несомый дождем. Осветительная ракета покачивается под белым парашютиком, поскрипывая и роняя искры, которые шипят и потрескивают.
Я затаиваю дыхание и замираю. А вот сейчас не стоит делать неверных ходов. Бледный Блупер только и ждет, чтоб я сотворил какую-нибудь глупость, как салага какой-то.
Внизу, в полосе заграждений, Бруклинский Пацан останавливается и глядит на свет. Рядом с Бедным Чарли, нашей игрушкой-черепом, Пацан опускается на корточки, а по нему молотят холодные порывы ветра и муссонного дождя.
Из глубины нейтральной полосы доносится зловещий хохот. Пацан разворачивается туда лицом и медленно снимает с плеча винтовку. За стеклами очков, мутных из-за дождя, глаза на его лице кажутся огромными.
Слышен звук - будто открыли металлическую флягу с вином, затем абсолютная тишина на какой-то миг, а потом осколочная граната из M79 попадает в Бруклинского Пацана, и Бруклинский Пацан весьма бездарно изображает Джона Кеннеди во время предвыборной кампании в Далласе, и, как в немом замедленном воспроизведении, голова Бруклинского Пацана растворяется в облаке розовой дымки, а потом - бац! - и Бруклинский Пацан усыпает собою все вокруг: разорван гранатой, убит, похерен, застрелен, забит как скотина.
Обезглавленное тело Бруклинского Пацана - изувеченный восковый катыш в призрачном свете осветительной ракеты. Одной руки больше нет. Другая рука превращена в месиво. Ноги вывернуты запредельно и куда попало. Нереально белые ребра загибаются дугами вверх, торча из отблескивающей черной ямы, из которой идет пар, как будто она тлеет.
И вдруг освещение затухает. Ночь обрушивается на мою позицию. Через мой сектор обстрела проходит тень.
Я впиваюсь пальцами в холодный металл пулемета, во рту сухо, зубы стиснуты, болит палец, руки побелели, кровоточат прикушенные костяшки пальцев, пот щиплет глаза, желудок то сжимается, то разжимается, и весь я дрожу.
Бледный Блупер знает, где я сейчас. Он знает, где я обитаю. Там, за проволокой, в черных-черных джунглях Бледный Блупер может расслышать удары бубна, которым бьется мое сердце.
Пробую снять руки с пулемёта, но не могу.
Опустившись на корточки, я задерживаю дыхание, и мне страшно открывать огонь.
* * *
Бобёр Кливер*, который любит рассказывать всяким детишкам неразумным, что он наш взводный сержант, тащится, отвалив себе здоровенный кусище халявы в своем роскошном блиндаже. Этот блиндаж был выстроен по тщательно разработанному Бобром проекту морпчёлами в обмен на шесть "Вилли-Питеров"*, набитых марихуаной. Можно не сомневаться - Бобер сидит сейчас на своей койке, попивая холодное пиво, и смотрит повторный показ "Оставь это дело Бобру" на своем японском телевизоре с надписями на таиландском, который работает от аккумуляторов.
Выжидаю, пока не стемнеет, натягиваю на себя гнилую тропическую форму и хошиминские сандалии, и выползаю из крысиного гнезда, которое соорудил для себя в "конексе" * из скомканных похоронных мешков и парашютного шелка. Палубное время - ноль-темь-тридцать. Пора обходить посты.
Я уже сотни раз обходил посты в Кхесани. Нынешней ночью все какое-то новое и незнакомое. Я чувствую себя как слепой в комнате, в которой некий садюга переставил всю мебель. При лунном освещении я постоянно спотыкаюсь и падаю, как какой-нибудь салага херов. Бульдозеры из 11-го инженерного не на шутку похерили мой участок. Даже блиндажи теперь не там, где надо. Я чувствую себя так, будто заблудился. Мой родной город утащили, упаковали, сожгли или эвакуировали.
Таинственны пути морской пехоты.
Через каждые двадцать метров я наклоняюсь и подергиваю колючку щипцами для минных проводов, проверяя, не перерезана ли она. Эти подергивания спугивают блиндажных крыс - таких здоровенных, что у них вполне хватит наглости трахнуть в жопу трехосный грузовик. Я осматриваю проволоку-путанку - достаточно ли она туга, чтобы выдержать вес мертвецов, что будут на нее валиться. Проверяю, как стоит каждая мина "Клеймор". Мы окрашиваем "клейморы" с тыльной стороны в белый цвет, чтобы в темноте можно было их пересчитать и убедиться, что они все так же направлены в поле.
Краем глаза поглядываю во тьму за проволокой. Огневые группы высокомотивированных москитов стремятся загрести меня на ночную хавку, а я все жду, что тени за проволокой вот-вот обернутся людьми. По ночам мы погружаемся в мир, где все люди - призраки.
Там, в темноте, что-то есть, что-то шевелится. Может, порванный и гниющий мешок для песка, таскаемый ветром. Или заблудившийся буйвол. Или ночи клочок, брошенный на землю облаком, проплывающим на фоне луны. А может, те черные точки, что мерцают вдали, за пять сотен ярдов отсюда - холодные и голодные вьетконговские бойцы, которые бесшумно сливаются и сосредотачиваются, готовясь к наземной атаке.
А может - Блупер. Там может быть и Бледный Блупер, берущий меня на мушку.
Завтра мы подорвем заграждения. Урчащие зеленые бульдозеры сравняют с землей последние из оставшихся блиндажей, и боевой базы Кхесань в этом месте больше не будет. Морской пехоты в этом месте больше не будет. А до той поры на высотах полно гуков, и Кхесань у них - любимое развлечение. Разведгруппы противника пялятся на нас с гребней холмов, прощупывают на наличие хоть каких-нибудь признаков халявного отношения. Они все еще хотят прибрать к рукам это проклятое место, где вечные туманы.
* * *
Жизнь в зоне "Кольцо V"*:
В единственном сторожевом блиндаже, оставшемся на нашем участке, наш Салага делом занят - ящера душит. По-пацански озабоченные салажьи мозги уже не в Кхесани, они унеслись обратно в Мир и закутались в розовые трусишки Сюзи Гнилописьки. Он постанывает, используя государственное имущество не по назначению, полируя свой штык, ничего особенного - потренировать с утреца свой орган, чтоб согреться чуток, морская пехота высадилась, и всё у нас в руках. Что слышно, когда хлопают одной рукой?
Я спрыгиваю в блиндаж.
Жужжит полевая рация. Я поднимаю трубку, а салага лихорадочно возится с пуговицами на ширинке.
Какая-то гребаная крыса-служака на радиовахте на командном посту в Мешочном городе требует доложить обстановку, после чего громогласно зевает.
Вместо того, чтобы ответить механическим монотонным голосом "все спокойно", я произношу с нарочитым гуковским акцентом: "Я генерал Во Нгуен Зиап. Обстановка нормальная, жопа полная".
Гребаная крыса-служака у радиостанции ржет и говорит: "Обожди чуток". Потом говорит кому-то на заднем плане: "Это Джокер. Говорит, что он япошка". Обе крысы ржут, обсуждают, какой я псих, потом голос из рации произносит: "Принято, Джокер. Вас понял", и я кладу трубку.
Салага ждет моих дальнейших действий, стоя почти по стойке "смирно".
С тех пор как Бледный Блупер начал херить белых хряков, у которых больше всего Ти-Ай - вьетнамского стажа - у меня остались одни салаги. Система комплектования выдергивает целочек из школ и доставляет их в Кхесань. Половина моих людей - просоленные чернокожие хряки, но Черный Джон Уэйн приказал своим сородичам выйти из состояния боевой готовности и войти в состояние готовности к мятежу. "Могила", майор Трэвис, предпочитает притворяться, будто никакого мятежа не наблюдается.
А тем временем салаги нуждаются в постоянном надзоре. Где-то около полуночи, когда Бледный Блупер бродит кругом и мелет языком, салаги писают в штанишки. Кому хочетсяч помирать в одиночку, да еще и в темноте?
* * *
Я пытаюсь держать салаг в состоянии напуганности до усрачки. Будешь бояться неправильно - можешь погибнуть, но правильная боязнь может уберечь от гибели. Салаги неспособны глядеть на мир суровыми хряковскими глазами. Не все хряки видят мрачные истины, что несокрушимы как алмазы - только те, кто быстро реагирует. Мертвецы - это те детишки, что не могут напрячься и врубиться в программу, за то и расплачиваются. Тут ведь как? - взрослеть надо сразу, быстро, за один день, а то повзрослеть не успеешь. Именно так. Чушь сраная, которой привыкли питаться на гражданке, здесь отрава. Пули - они ведь из настоящего металла. Пулям насрать на то, что ты тупым родился.
Лишь во Вьетнаме лицемерие чревато гибельными последствиями.
Дай салагам лишь половинку шанса - и жить тебе станет смертельно скучно. Они будут рассказывать тебе последние слухи. Они будут жаловаться. Будут сыпать банальностями с карточек из упаковок жвачки, всякой хернёй идиотской о происхождении вселенной и смысле жизни. Будут рассказывать о том, в каком лагере проходили подготовку, о спортивных призах, завоеванных в школе, и будут показывать фотографии девчонок-малолеток, уверяя, что это их подружки. Они будут рассказывать о том, что успели понять о себе, о боге и своей стране, будут делиться своими мнениями о Вьетнаме. Именно поэтому салаги так опасны. Они постоянно размышляют о том, как свет преломляется в воде, образуя радугу, о том, почему прорастают зерна, о том, как мацали, бывало, Сюзи Гнилопиську, а в результате не замечают растяжек. И, когда их убивают, в головах у них столько всего, что они забывают о том, что им следует оставаться в живых.
* * *
- Как зовут, говнюк?
- Рядовой Оуэнс, сэр. - Он делает шаг вперед. Я отпихиваю его обратно.
- Давно в стране, свинтус?
- Целую неделю, сэр.
Я отворачиваюсь. Я не смеюсь. Считаю про себя, чтобы совладать с собой, и выполняю строевое "кругом".
- Отвечать на этот вопрос следует "целый, на хер, день". И заткни куда подальше всю эту пэррисайлендскую херню про сэров, жиртрест. Захлопни свою вонючую варежку, жирюга, и слушай сюда. Сейчас я обрисую тебе ситуацию, потому что ты величайший засранец на планете. Не вздумай играть в карманный бильярд, когда тащишь службу в сторожевом блиндаже на моем участке. Приказываю собраться и привести себя в кондицию, рики-тик как только можно, не то твоя медицинская карта превратится в порнографию. Во Вьетнаме добренькие до конца никогда не дотягивают, здесь выживают чудовища. Тут не потопаешь - не полопаешь. Пару недель назад, в своей зачуханной школе, ты был король! У тебя была крутая тачка, и ты там перед девками все слонялся, запинаясь об елду, но хочу довести до твоего сведения, что во Вьетнаме тебе предстоит получить такое образование, какого ни одна школа не даст. Ты еще не родился, родной. И задача твоя - болтаться тут и останавливать собою пули, которые могут попасть в людей поважнее тебя. Не успеет солнце взойти, солдат, а ты уж сможешь пополнить кучу оприходованных мешков с останками, не подлежащими осмотру. Если повезет - сразу помрёшь.
Салага глядит на меня так, будто я ему только что пощечину отвесил, но ничего не говорит в ответ.
- Мы ведь юные Квазимоды, звонари адской колокольни, и довольны здесь как свиньи в говне, ибо работа наша - убивать, а дела идут как надо. Командующий корпуса морской пехоты своим приказом направил тебя в Кхесань, чтобы ты здесь боевого стажу набрал и баек набрался. Но ты здесь вовсе не затем, чтобы получить О-Т-У, Орден Тупорылого Урода. Идиоты одним хороши - живут недолго. Бог дал - M79 и взял. Именно так. Добро пожаловать в бесхалявный мир.
Салага смахивает нудящего комара, пялится на свои ботинки и говорит блаженным голосом "Ай-ай, сэр", а сам меня смертельно ненавидит.
Я ничего не говорю. Я жду. И дожидаюсь, что салага поднимает глаза и глядит на меня. Он замирает по стойке "смирно", будто ему в задницу кол забили, с подбородком, прижатым к груди. "Так точно, сэр!"
Я прохожу по грязному помосту из ящиков из-под боеприпасов, с канатными петлями для переноски. Беру с огневого бруствера толстенький цилиндр из черного картона. Обрываю черную клейкую ленту, охватывающую картонный цилиндр, он раскрывается. Оливково-коричневое яйцо вываливается мне в руку - твердое, тяжелое, холодное. Скоба прихвачена лентой, ее я тоже обрываю.
- Фильмов про войну с Джоном Уэйном ты насмотрелся, это понятно. Ты, наверное, думаешь, что в Голивуд попал, и сейчас у тебя кинопроба. И в финальном эпизоде данного фильма я должен превратиться в сентиментального размазню с золотым сердцем. Но ты всего-то навсего салага гребаная, каких тут много, и из-за тупорылости своей ни хрена не умеешь - кроме как под пули подставляться. Мне на тебя насрать. Ты для меня - безымянная штатная единица в виде пучеглазого одушевленного урода. Я много пацанов повидал - как пришли, так и ушли. Я обязан сохранить твою сладкую попку в работоспособном состоянии. В механизме зеленой машины, что тут на соплях собрали, я самый кондиционный рядовой, и обязанности свои я выполнял, выполняю и буду выполнять.
Я прижимаю гранатную скобу большим пальцем, просовывая палец другой руки в кольцо. Выдергиваю чеку. Кладу кольцо в карман.
Салага не отрывает глаз от гранаты. Он сейчас думает, что я, наверное, слегка дьенкайдау - чёкнутый. Он пытается отодвинуться от меня, но я тычу ему в грудь гранатой и говорю: "Бери, Салага, или доведешь меня до крайности. Резче!"
Салага неловко, скованно, обсираясь от страха, прикасается к гранате кончиками пальцев, как будто боится обжечься. Дрожащие пальцы зажимают скобу. Терплю его смрадное дыхание, прямо мне в лицо, пока не убеждаюсь, что он крепко прижал скобу, затем разжимаю пальцы.
Салага держит гранату в вытянутой руке, будто это поможет, если она сработает. Он не в силах оторвать от нее глаз.
Рассказываю ему:
- Ну так вот, если чего будет нужно, к интендантам не ходи. Они всё хорошее на чёрном рынке сбывают. Интенданты ничего тебе не выдадут, хотя продать, может, кой-чего и продадут. А делать надо так: жди, пока не услышишь, что медэвак летит, или пока кто-нибудь не скажет, что какого-то хряка тупорылого снарядом шлепнуло. И беглым шагом двигай к Чарли-Меду. Рядом с Чарли-Медом найдешь кучу всякого добра, что санитары сняли с помирающего хряка. И, пока доктора будут этого парня кромсать, тырь его барахло.
- Далее: прежде всего тебе следует помнить, что, прежде чем вставить свежий магазин, им надо по каске постучать - а то бывает, он так долго болтается в подсумке, что металл пружины устает, и его заклинивает. Второе, о чем следует помнить: не вздумай ссать в моем блиндаже. Захочешь по-малому - в узел завяжи, и все. И последняя важная вещь, которую я должен до тебя довести, салага: никогда и ни за что не накладывай пластырь на проникающее ранение в грудь.
Салага кивает, пытается что-то сказать, пытается одновременно и заглотнуть немного воздуха, и выхаркнуть пару-другую слов. "Чека... - он сглатывает слюну. - Вы хотите, чтоб я погиб?"
Разворачиваюсь, собираясь уходить. Пожимаю плечами. "Кому-то ведь и погибать надо. Почему бы не тебе? Я ведь учу тебя не затем, чтоб от смерти спасти. Я тебя учу затем, чтоб самому из-за тебя не помереть".
Опускаю глаза на часы, болтающиеся в пуговичной проушине на грудном кармане повседневной куртки. Говорю Салаге: "Через два часа я этот пост снова проверю, козявка ссаная. Не вздумай спатьКогда скажу - вернёшь мне мою личную ручную гранату в работоспособном состоянии. Не вздумай допустить, чтобы моя личная ручная граната взорвалась и себя поранила. Не вздумай перепачкать мой любимый блиндаж своими мерзкими, гнусными, жирными останками".
Салага сглатывает слюну, кивает. "Ай-ай, сэр". Вот сейчас он точно напуган до усрачки. Он боится меня, боится гранаты, боится всего, всех и вся на планете.
Говорю ему: "Как появится Бледный Блупер, 60-й не применяй. Гранату кидай. Или вызывай артиллерию. Хоть все здесь гранатами засыпь, много-много гранат кидай. Когда стоишь на посту, сначала кидай гранату, а про уставные оклики забудь. Всегда будь охереть как начеку, никогда не расслабляйся. Но 60-й не применяй. Трассеры 60-го выдадут твою позицию".
Но Салага меня не слушает. Его ум другим занят.
Внизу, в полосе заграждений отделение морпехов выходит в ночной дозор. Кто-то запускает многозарядную осветительную ракету, и пять пылающих зеленых шаров прекрасным салютом взмывают вверх и искрами опадают вниз. Смертельно уставший командир отделения отдает боевой приказ: "Трали-вали, резко стали".
Я говорю Салаге: "Да что ж ты такой недоделанный, урод тупорылый? Долго мне еще твое имя поминать?" Без предупреждения крепко хватаю Салагу за кадык и с силой впечатываю его в стену блиндажа, вышибая из него почти весь воздух. Тот, что остался, я затыкаю, чтобы не вышел.
Я ору Салаге прямо в лицо.
- Не слышу, амеба бесхребетная. Может, поплачешь? Давай, похнычь чуток. Громко отвечай, как мужику положено, милый, а то я лично откручу тебе башку и насру промежду плеч!
Лицо рядового Оуэнса побагровело, он пытается что-то сказать. Глаза его лезут из орбит, он плачет. Он не может дышать. Он уставился на меня, и глаза его - как у крысы в крысоловке. Я наготове, чтобы в случае чего сделать ноги рики-тик как только можно. По Cалаге видно, что он вот-вот упадет в обморок и выронит гранату.
- АЙ-АЙ, СЭР! - в сумасшедшем отчаянии вопит салага. Он отпихивает меня. Сжимает свободную руку в кулак и бьет меня в лицо. Глаза его теперь черны, в моем лице, как в зеркале, он узрел себя. Он ударяет меня еще раз, уже сильнее. Вот мы и установили личный контакт, вот мы и общаемся. Зверство: вот настоящий язык, понятный в любой стране. Салага обжигает меня взглядом, в его припухших красных глазах горит чистейшая, безграничная ненависть.
Салага снова меня отпихивает, теперь он уже скалится на меня, бросает вызов - "а ну, рискни, помешай мне, стань-ка у меня на пути!", он действительно этого хочет, он уже не боится, ему уже все равно, что сделаю я, он уже немного не в себе, ему нечего терять, ничто не может помешать ему сделать всего один, маленький шаг за Грань. Кроме меня.
- Я убью тебя, - говорит он, и поднимает руку, угрожая мне гранатой. - Я убью тебя, - говорит он, и я ему верю, потому что салага превратился наконец в очень опасную личность.
Не могу сдержать улыбки, но пытаюсь превратить ее в презрительную ухмылку. "Продолжай в том же духе, рядовой Оуэнс", - говорю я ему и отпускаю.
Выполняю резкое "кругом!" и шлепаю по мостику. Останавливаюсь. Выуживаю кольцо от гранаты из кармана. Щелчком посылаю кольцо через весь блиндаж рядовому Оуэнсу, которому удается его поймать.
- И не балуйся больше, рядовой Оуэнс.
Рядовой Оуэнс кивает, с мрачным и совершенно растерянным видом. Он подносит гранату к кончику носа и ковыряет спусковой механизм ногтем, затем начинает со всех сторон тыкаться чекой на кольце, пытаясь вставить ее обратно в гранату.
- Продолжай в том же духе, - целюсь пальцем ему промежду глаз. - Но после того, как я уйду.
Рядовой Оуэнс кивает, стоит недвижно и чего-то ждет, этакий живой морпех-памятник, памятник тупорылости, непробиваемой как броня.
Когда ты еще салага и слышишь первый разрыв снаряда, ты остаешься человеком, хотя уже и растерялся. Когда разрывается второй снаряд, ты все еще человек, хотя, бывает, и трусы уже испачкал. К тому времени, когда прилетает третий снаряд, страх, как большая черная крыса, успевает вгрызться в тебя, продираясь прямиком через нервы. Когда прилетает третий снаряд, ты, салага, уже похож на неразумного, обезумевшего от ужаса грызуна, и копаешь себе норку, чтобы туда забиться.
Салаг нужно постоянно взбадривать, покуда они не поймут, что в этой войне нам не победить - обычно на это уходит около недели.
Отойдя от сторожевого блиндажа метров на двадцать, я слышу тяжелый удар взрыва позади себя.
Проскакивает мысль: "Такая вот жопа, салага толстозадый".
Но это не рядовой Оуэнс, не взрыв его личной гранаты.
Еще один снаряд тяжело ухает неподалеку. Потом еще один.
Обстрел.
- Обстрел! Обстрел! - мальчишечьи голоса эхом разносят эту весть повсюду.
* * *
"Обстрел" - это зазубренная сталь, с визгом рассекающая воздух, она шкворчит от жара и ее нельзя разглядеть, когда, шипя и дымясь, она высматривает твое лицо.
Громко блеет приколоченный к дереву старый клаксон от двух-с-полтиной*, но слишком поздно. Кто-то сигнал пропустил. В большинстве случаев нас предупреждают секунд за десять-двенадцать, и за это время мы должны успеть прикрыть жопу. Морпехи с поста передового наблюдения на высоте 881-Юг засекают дульные вспышки на хребте Корок по ту сторону лаосской границы и радируют нам: "Арти, арти, Корок".
БУМ.
Двигаю беглым шагом по грязи, бормоча себе под нос матерщинную хряковскую блиндажную молитву. И, как раз тогда, когда уже практически созрел для того, чтобы перегнуться в три загиба и поцеловать себя в жопу на прощанье, натыкаюсь на флагшток, на котором истрепанный американский флаг и грубо начерканное объявление: "АЛАМО-ХИЛТОН".
Ныряю туда головой вперед. Кто-то говорит: "Э, херов ты урод, убрал-ка гребаные локти с моих гребаных яиц".
Воздух в блиндаже горяч и плотен. Блиндаж провонял потом, мочой, дерьмом, гниющими ногами, мокрым брезентом, блевотиной, пивом, пердежом после сухпая, репеллентом от комаров и заплесневелым бельем. С другой стороны, с тех пор как я перешел на ночной режим, я и сам воняю как кладбищенский вор, и жаловаться я не вправе.
В блиндаже черным-черно, руку к глазам поднесешь - и ту не видно.
Голос героини эротических снов, сладчайшей блондиночки по эту сторону рая, воркует по "Радио вооружённых сил": "Здравствуй, милый. Я Крис Ноэль. Приглашаю всех на свидание с Крис. А вот вам и песенка для первого взвода смертоносной "Дельты", которая сейчас в Кхесани: "County Joe and the Fish" с песней "I Feel Like I'm Fixin' to Die Rag"".
Мужики в блиндаже молча слушают песню с начала до припева, когда все сразу вдруг начинают орать на пределе возможностей:
Раз-два-три-четыре-пять - и за что нам воевать?
Я не знаю нихрена
Только ждет меня война
Шесть-семь-восемь - в рай попросим.
Почему-зачем? - насрать
Будем, братцы, помирать.
Когда песня кончается, кто-то приглушает радио и говорит: "Нам своя песня нужна, для кувшиноголовых. У "Зелёных шляпок" своя собственная есть, а они - дерьмо полное. Нам морпеховская песня нужна. Песня для хряков".
БУМ.
- Насрать на все обстрелы! - произносит кто-то и смеется.
- Ага, ага. Вот и название!
Хором раздается "Охереть!", все смеются.
Снаружи хлещет дождь из вражеских снарядов, каждый по 147 фунтов - весит больше, чем людишки, что их выпускают. Сначала слышен протяжный-протяжный свист, затем грохот - как от товарняка, валящегося под откос, потом - "бум!". Палуба содрогается, и горячие осколки злобно запевают свою гнусную припевку. Большинство снарядов только грохочут, не попадая в цель. Они гоняют всякий мусор с места на место, пугают всех вокруг, а потом становятся бумажными, и их вшивают в книжки по истории.
Прислушиваться - только время зря терять, потому что своего снаряда не услышишь, он просто попадет, и нет тебя.
Как бы там ни было, мы все уверены в правоте широко известного факта, что снаряды всегда убивают других. При обстрелах всегда убивает других. Нас эти снаряды еще ни разу не убивали, никогда такого не было. И это доказанный научный факт. Не херня.
И потому мы не обращаем внимания на обстрел, но никогда не забываем о том, что наши блиндажи если еще и выдержат попадание гуковской мины, то прямое попадание одной из высокоскоростных 152-мм болванок напрочь сотрет этот блиндаж с лица земли. Даже те, что не разрываются, уходят в землю на четыре фута.
* * *
Остатки черных хулиганов-сородичей из первого взвода расселись на корточках в полной темноте, покуривают марихуану сорта "Черный слон", хихикают как школьницы и травят байки. Выкуриваю свою долю дури, потом ещё одну.
- Слушай сюда, - произношу своим знаменитым голосом Джона Уэйна. - Это не херня, пилигрим. Это правдивый рассказ о войне за независимость Юга. В общем, все эти янки-автостроители в Мотор-Сити*, все они были торчки, так? А все плантации с классной марихуаной были далеко на Юге.
Мои невидимые слушатели - чернокожие морпехи - стонут от восторга и аплодируют.
- В Детройте трава шла по пять долларов за порцию. В Атланте - за бесплатно. Для северных торчков это было что-то невообразимое.
Кто-то говорит: "Давай, давай, с травы не сходи", и сородичи ржут.
Снаряд в визгом приближается, визжит как поросенок недорезанный, этакая жирная железная коммунистическая чушка московской породы, у которой на американцев встает за тридцать секунд. Но вместо разрыва слышен лишь идиотский шлепок, когда снаряд разрывается в грязной луже.
Взрывная волна сотрясает блиндаж. Песок сыпется с потолка из перфорированных стальных плит, бревен и мешков с песком.
Кто-то кашляет, давится. Я вытряхиваю песок из волос и соскребаю влажный песок с загривка. Кто-то шлепает подавившегося по спине. Тот выхаркивает комок слизи и выплевывает его мне на тыльную сторону ладони. Чертыхаясь, я вытираю ее о чью-то штанину.
Джон Уэйн продолжает рассказ: "Ну и вот, чувак по имени Линкольн появляется однажды на вечернем телешоу - "Вечернее шоу", понял? Он был герой баскетбола, знаменитый дровосек, который стал - нет, вы только послушайте - который выбрался в президенты, а выбрали его президентом за то, что его лицо - нет, честно, это не херня - потому что его лицо - да-да, лицо - случайно отпечатали на каждом сраном пенсе!"
Сородичи ржут, воют, колотят кулаками и прикладами по мешкам. Сообщают мне, какой я козел и предупреждают, что сейчас уссутся.
У-у-мп! Осколки вгрызаются в бочки из-под машинного масла, мешки с песком, в бревна.
Джон Уэйн говорит: "Джефферсона Дэвиса выбрали президентом Конфедеративных штатов Америки из-за его платформы: каждой кастрюле - курочку, а каждой курочке - травки".
- Ну, и долбаные эти янки вооружились до зубов бумагой для самокруток и пистолетами - да-да, именно так - пустолеты у них были ну очень большие - и забили ну очень большие конопляные запалы в свои пушки, и отправились все на пароходах в Новый Орлеан, что в Луизиане.
- Во Французском квартале они набрали где-то с тонну "Акапулько Голд" у черных джазистов, которых повстречали в стрип-клубе на Бурбон-стрит.
Мы затягиваемся, молча, но с энтузиазмом.
Наконец кто-то спрашивает:
- Ну ладно, а дальше?
Джон Уэйн отвечает:
- Что дальше? Сейчас, вспомню... Герои гражданской войны все напрочь обдолбались, война сразу кончилась и все пошли трахаться. Само собой, долбаные эти янки про все наврали, рассказали Уолтеру Кронкайту о своей победе, и все это теперь показывают по телеку.
Черные хряки ржут, ржут, никак не могут остановиться.
Кто-то просит: "Э, Джокер, покажи Чарли Чаплина! Во-во! Чарли Чаплина покажи-ка в темноте!
Кто-то говорит: "Чарли взял трубу с гранатой!"
Черный Джон Уэйн говорит: "Джокер, братан, ты и впрямь юморист. Ну давай, про остальное расскажи. Чего там дальше было?
- Да откуда я, на хер, знаю? - говорю уже своим собственным голосом. - Я ж всю эту хрень на ходу выдумываю.
Черный Джон Уэйн смеется, и годзилья лапища шлепает меня по спине в темноте. Черный Джон Уэйн говорит кому-то: "Кинь-ка мне трубу, сородич". Затем, очень тихо, говорит в трубку, сообщая свое "Новембер-Лима" - ночное расположение, которое представляет собой дозорный пост за проволокой, и свое "Папа-Лима" - текущее расположение, которое находится ярдах в трехстах к востоку от высоты 881-Север. Передает координаты и доклад об обстановке: "Все спокойно", прочищает горло и кладет трубку.
* * *
Я говорю: "Ну что, опять жим-жим задание, Джей-У?"
Взрыв смеха, пауза. "Ага. Тяжко тут, в зеленой мандятине. Топаем щас - явно номер десять. Связь обрывается".
Опять смешки. "Вот меня бы в президенты, а Никсона - в хряки".
- Ты бы отставил эту хрень со своим "Черным конфедератством", Джей- У.
Пауза.
- Сержант Джокер, тебе неймется, что ли? Слушай, братан, я знаю, что за зло таится в глубинах душ человеческих. Если проблема какая, кореш, ты мне расскажи. Я помогу - и все будет хорошо, потому что Черный Джон Уэйн умеет решать проблемы.
- ПП, Джей-У. Мне ПП нужны.
- Слышь, ты при Черном Джоне Уэйне лучше и не вспоминай про все эти микимаусовские посты и прочую бравую херню в духе Оди Мэрфи, которую беложопые напридумывали. Я решил отойти от умонастроений морально заблудших кровожадных болванов. Черный Джон Уэйн уже столько золотокожих ниггеров нашлепал от Контьена до Рокпайла и в Аризонском секторе - дальше некуда. Но я боле не горю желанием иметь что-либо общее с этим миром, где царят тирания и продажность.
Черные морпехи аплодируют и вопят, а Черный Джон Уэйн продолжает голосом пламенного проповедника из богом забытой деревушки: "Черная конфедерация выходит из вашей прогулки за смертью во Вьетнам".
Все в блиндаже произносят в унисон: "Аминь".
Черный Джон Уэйн говорит: "Богатые детишки, которых совесть гложет, в своих маршах за мир только обувку зря протирают. Тупорылые хряки - вот кто остановит эту порочную войну - а-минь! - а в Мире всей правды никогда не узнают, той правды, что сила - у хряков, реальная сила, ибо гребаные крысы-служаки и продажные политики как не признавали фактов, так никогда и не признают".
Черный Джон Уйэн выжидает, когда стихнут выкрики "Молодец!", и продолжает. "Это усиленное стрелковое отделение, все из одного района, вооруженное до зубов и мотивированное до предела, еще вернется в свой квартал. И будем мы участковыми с оловянными звездами на груди, и станем на страже революционного закона и порядка. Там, в Мире, со своим отделением я пол-Бруклина смогу подмять. Мир посредством превосходящей огневой мощи! Огневую власть народу! История еще не закончилась! История взымает долги!"
Отделение устраивает ему такую громкую овацию, и аплодирует так сильно, что на пару секунд заглушает даже разрывы снарядов наверху.
Прочищаю горло. Говорю: "Нам ПП нужны. Сил у нас мало. Они могут напасть, пройдя прямо через проволоку. Гуки знают, что тут что-то творится, и, пока мы отсюда не улетим, по нам свободно можно врезать. Нет у меня времени на твою политическую болтовню, Джей-У, не интересуюсь я политикой".
Черный Джон Уэйн говорит: "Джокер, кореш, ты-то можешь не интересоваться политикой, но вот у политики к тебе интерес есть. Ты сам-то на экскурсию сюда приехал? Политику понять нетрудно. Политика - это когда утяжеленной дубинкой по макушке. Слышь, а ты вообще врубаешься в мой продвинутый базар? Ты что, не знаешь, почему тут Бледный Блупер ходит? Бледный Блупер явился, чтобы тебя, беложопого, кой-чему поучить. Верная смерть, этот старина Блупер, он повсюду, кореш. Он, может, прям сейчас в этом блиндаже среди нас сидит".
Я говорю:
- Джей-У, достал ты уже со своими кинами про расовые войны.
Черный Джон Уэйн говорит:
- Эх, глупая ты белосрань алабамская, все не так ты понимаешь. Враг - это не белый человек. Настанет день, и ты еще увидишь, как поднимется белый Дядя Том*. Такова горькая правда, кореш, но так оно и есть.
- Зеленый человек, человек с деньгами - вот настоящий дьявол. Они говорят нам, что мы - мелочь. Но мы не мелочь, мы могучи, мы будем еще короли, а президент - совсем не бог в черном лимузине. Для них ты тоже ниггер, Джокер. Ты просто не врубишься никак.
Я говорю: "Прям как кино про грандиозное ограбление забегаловки, Джей-У. Все деньги - у богачей. Ты пришёл, всё отнял. И вот уж сам при деньгах".
- Мы не за деньги будем драться, - говорит Черный Джон Уйэн. - Мы будем драться, чтобы заявить о том, что Дядя Сэм - вовсе не мой дядюшка, мать его так. Дядя Сэм говорит всем этим вьетнамам: "Живите пока, но не как подобает мужикам. Вы для нас тут пойте, танцуйте и оставайтесь маленькими желтенькими ниггерами, господа Ви-Си, а мы, может, проявим великодушие и разрешим вам жить дальше". Дядя Сэм говорит: "Руки в гору, дух бойцовский или жизнь!"
Голос Черного Джона Уэйна грохочет по всему блиндажу: "Белые американцы не могут осознать, почему эти вьетнамы отбиваются. Зеленому человеку давно уже на все наплевать, он заплыл жиром, он забыл, что значит драться. Свой дух бойцовский он променял на дом в несколько этажей, на ниггершу-прислужницу, на пожизненный запас полуфабрикатов в холодильнике - давным-давно уже. Достоинство! - вот чего хотят вьетнамы, кореш, и вот чего хотят мои земляки. Я черный с мозгами в голове, с черными мозгами, и я весьма опасный тип. Мы - люди! Мы хотим чувствовать себя достойными! Попробуют нас наколоть - подохнут. Никто и никогда не назовет меня ниггером, пока у меня будет гранатомет в руках".
- МОЛОДЕЦ! - произносит кто-то, и блиндаж сотрясается от выкриков: "МОЛОДЕЦ! МОЛОДЕЦ! МОЛОДЕЦ!", пока голоса не сипнут.
Я говорю: "Мне ПП нужны. Найди мне кого-нибудь поживее, кто не будет болтаться как неприкаянный, Джей-У. У меня на постах салаги одни. Цену назови. Шесть коробок пива, в следующий подвоз".
Снаряд бьет совсем рядом с блиндажом. У-у-мп! Блиндаж сотрясается.
Кто-то говорит: " Да что ж такое, они совсем охренели, эти косоглазые? Шуток не понимают?"
Черный Джон Уэйн смеется. "Мистер Чарльз и не подумает херить такого славного земелю, как я". Сновая смеется, довольный донельзя. "Джокер, ты реально упертый болван из болванов. Я тебе о том не говорил еще?".
Я говорю: "Джей-У, я же не дева Мария, а ты не Иисус во младенчестве. Мне надо выставить три ПП, рики-тик как только можно. Немедленно на хер срочно. Срочно, Джей-У, а то проснешься с какой-нибудь огромной дурой, прибитой к башке твоей гвоздями".
Не успевает Черный Джон Уэйн ответить, как у входа в блиндаж раздается неутомимый голос Бобра Кливера. Бобер Кливер болтает непрестанно, хобби такое у Бобра Кливера - всех на планете убалтывать.
* * *
Всем становится легче на душе. Уж если Бобер Кливер покинул свой персональный блиндаж, значит, получил сигнал отбоя с высоты 881-Юг, и обстрел кончился. На какое-то время.
- Черный Джон Уэйн тут? - раздается в темноте голос Бобра.
Черный Джон Уэйн отвечает: "Шел бы ты, сука".
- Сержант, у меня приказ от командира. Мне надо с Вами по возможности наедине поговорить.
- Никак нет.
- Сержант, майор полагал, что вы и ваше отделение сейчас за проволокой, в ночном дозоре.
Черный Джон Уэйн говорит: "Вас дезинформировали".
Отделение смеется.
- Не понял? - говорит Бобер. - Что вы сказали?
- Нечего понимать, - отвечает Черный Джон Уэйн - совсем нечего. Ты меня попутал с кем-то, кому не насрать на все.
Бобер говорит: "Ну, я сюда не за тем зашел. Нам, собственно, надо операцию обсудить. Майор решил, что еще один выход на "найти и зачистить" напоследок, в последний день эвакуации, станет хорошим вкладом в и без того образцовую боевую историю первого взвода. Если Ваши бойцы достаточно на счет запишут, может, и повышение получите".
Черный Джон Уэйн смеется. "Херня какая. Могила хочет счет убитых черных пополнить. Хочет мне контр-фрэггинг сделать. Эл-Би-Джей вон говорит, что мы на севере есть якорь обороны. Мы тут - доблестная кучка, в руках которой пропуск в Кхесань. То есть, раз уж мы здесь, чтоб драться, почему должны увиливать? Последнюю возможность стать черным Дэви Крокеттом дают. Ты прости уж, я лучше тут посижу, пока кто-нибудь своим примером меня не вдохновит".
Бобер говорит: "Сержант, майор отдал письменный приказ..."
- Достойно. У меня все каталоги "Сирз энд Роубак" вышли, жопу нечем вытирать. Врубаешься, дубина?
- Сержант, майор - ваш командир.
Черный Джон Уэйн говорит: "Да срать я хотел на эти микимаусовские приказы Могилы, Джек. Он ведь гребаная крыса-служака, которого другие гребаные крысы-служаки оставили здесь - надо ж было кого-то в задницу засунуть. А теперь он увольняет с позором всех черных, кто уезжает из Кхесани живыми. Дождется - погремлю я капсюлями по его уродской сраке".
- Вам следует уважать звание, сержант, не человека.
- Ох, и нудный ты, Бобер, - отвечает Черный Джон Уэйн.
Я окликаю: "Бобер?"
- Что? - отвечает Бобер. - Кто это?
- Да я это. Джокер.
- Извините, рядовой Джокер, но этот разговор - между мною и сержантом. Официальные взводные дела. Я, конечно, понимаю, что как бывший взводный сержант --
Я говорю: "Эдди Хаскелл* и Кусок* с тобой?"
- Кто?
- Телохранители твои. Тощий такой паршивец и жирюга-недоумок.
Из темноты доносится голос Эдди Хаскелла: "Иди ты, Джокер. То, что сказал - не про меня".
- Мы же ничего тебе не сделали, - ноет Кусок.
- Ладно, просто убедиться хотел, что вы тут.
Бобер говорит: "Сержант, приказываю седлать коней и ожидать приказа на выдвижение".
Черный Джон Уэйн разражается могучим грохочущим смехом. "Бобер, ты как уродский аллигатор-говноед, они у нас в Нью-Йорке в канализации ползают, слышал? Ты типа му-тант. Адаптировался к этой жизни по уши в дерьме, жрешь его, цветешь и пахнешь, ты тут тащишься, не нарадуешься жизни такой. Богу молишься, чтобы война не кончалась. Ты как королевич сладкой жизни во Вьетнаме, к титьке присосался. Ты как розовый паук, что позади себя ядом прыскает, и я тебя конкретно опасаюсь. Для такого гнусного мудилы как ты, смертельный яд - как изысканное вино, ибо ты есть продукт демонического разума".
Бобер говорит: "Я тут не собираюсь ни к чему придираться, сержант. Но, в конце-то концов, я взводный сержант. Или не так?"
- На бумаге, - произносит кто-то.
Бобер говорит: "Но ведь майор Трэвис..."
- Заткнись, Бобер, - говорю я ему. - Отставить, заткнуть куда подальше и можешь ди-ди к херам с моего участка. Могила может сидеть себе в Песочном Городе в накрахмаленных трусах, почесывая яйца и играя в войнушку стеклографами на картах, награждая сам себя "Военно-морским крестом" всякий раз как его комар укусит. Охереть как образцово. Обалдеть. Но наш участок для этой гребаной крысы-служаки и его жополизов - запретная зона, покуда мы ему паспорт гражданина первого взвода не выпишем, а не выпишем мы его никогда. Коли нужно чего от первого взвода - к Черному Джону Уэйну обращаться бесполезно, со мной говори. Для тебя я, может, и скользкий тип в звании рядового, но здесь-то я - Главкомуд.
- Главкомуд?
- Главнокомандующий мудак.
- В самом деле? - спрашивает Бобер Кливер.
Отвечаю:
- Довожу до твоего сведения, что никто в первом взводе не намерен больше выходить на твои дебильные выходы. Мы не будем ходить в дозоры. Мы не будем сидеть в засадах. Мы не будем ходить на операции. Скотомудила вон, взял свое отделение и повел их Бледного Блупера херить. Нарушил мой приказ. Они уж неделю как без вести пропавшие.
- И ни за что не пошлю я больше людей своих подыхать, обороняя позицию, которую служаки похерить уже порешили.
Эдди Хаскелл говорил: "А что не так, Джокер? Кишка тонка для драки?"
Я говорю: "Я себя в резерве держу, для наступления на Ханой".
- А морпехи из твоего взвода? - спрашивает Бобер.
- Их я тоже в резерв зачислил. Что я буду за герой без преданных фанатов?
- Джокер, - говорит Бобер - я тебе не враг. Может, станем заодно, да попробуем по-хорошему. На благо взвода.
Я говорю: "Бобер, ты ж если корешишься с кем, так лишь затем, чтобы не промахнуться, когда решишь на него насрать".
- Но, Джокер...
- Ты скользкий урод-подлиза, Бобер, и до тебя я еще доберусь.
Эдди Хаскелл говорит: "Джокер, ты точно шизонутый".
- Последнее подтверждаю, гондон. Пока ты шизонутый - никому тебя не взять.
- Слушайте, Джокер, - говорит Бобер. - Давайте поговорим разумно. Вы имеете право на свое мнение, это несомненно. И я отношусь к этому с уважением. Но мы же с Вами можем быть заодно. Честно. Искренне говорю.
- Заодно, как с Мистером Гринджинсом?
Пауза. Кто-то возится в темноте. "С кем?"
- Мистером Гринджисом, мудак, - говорит Черный Джон Уэйн. - Помнишь Мистера Гринджинса? Должен помнить. Ты же и подстроил, чтоб он окочурился.
Бобер Кливер говорит: "Если вы говорите о каком-то случае фрэггинга..."
- Он был образцовый командир роты! - Черный Джон Уэйн почти рычит. - Шкипер был охренительно достойный мужик. Он был человек, сукин ты сын. Капитан Гринджинс был человек!
Кто-то говорит: "Так точно. Добрый был морпех и славный офицер. И смелости у шкипера было выше крыши".
Бобер говорит: "Простите, но я не знаю, что вы имеете в виду. Я о нем никогда ничего не слышал. Похоже, он был..."
Кто-то переспрашивает: "Ни разу не слыхал о нем?"
Бобер отвечает: "Ни разу. Я даже и не верю, что такой человек вообще когда-либо существовал. Кто-нибудь может подтвердить, что действительно был такой, так называемый капитан Гринджинс? Похоже, вы что-то напутали по этому вопросу".
- Как бы там ни было, - продолжает Бобер - он сам нарывался на неприятности. Нам важная работа поручена в Юго-Восточной Азии, работа на благо Америки. Без жертв не обойтись. Нам следует не терять головы, пока это пацифистское поветрие не развеется. В этом мире слабакам не место, и коммунистическую агрессию обязательно надо разбить любой ценой. Что плохого в том, что пару-тройку человек напалмом обольют, если потом жить в этом мире станет лучше? Мы убиваем этих людей ради их же собственной пользы. В каждом гуке сидит американец, и он стремится выбраться наружу.
Черный Джон Уэйн плюется. "Америка изобрела коммунизм, когда индейцы кончились".
Бобер говорит: "Ну, не будем забивать себе голову делами прошлого. Что сделано - то сделано. Та кровь быльем поросла. Попробуем поговорить конструктивно. Нет смысла в этих сказках про белого бычка о всяких неприятных делах, что были когда-то, а может, и не были".
- Ты убил Мистера Гринджинса, - говорю. - На твои делишки на черном рынке всем насрать. Да торгуй ты себе поддельными флагами СВА и никелированными осколками, толкай фотографии лобка Энн-Маргрет в обтягивающих желтых штанишках "капри". Сбывай свой разбавленный виски и дурь с примесями, и наплевать на то, что ты вьетконговцам военное имущество целыми грузовиками сдаешь.
- Но вот Мистер Гриджинс таки взял тебя за жопу в деревне, в шалмане, где полно двенадцатилетних шлюх, которыми вы торгуете на пару с толстым ганни из Арканзаса.
- Ты тогда менялся: полный трехосник ящиков с гранатами на матросский мешок, набитый героином-сырцом. Я клиента твоего похерил, помнишь? Того гука на "цикло"*, у него еще знаки вьетконговского офицера были внутри шляпы пришиты. Потом капитан притащил тебя за жопу на командный пункт и сдал Могиле. Я был там, Бобер. Все видел - от начала до конца.
Эдди Хаскелл говорит: "Джокер, ты сам-то кто? Циник неприспособленный с чересчур живым воображением. Где твои доказательства? Слова одни, а доказательства где?"
Все в блиндаже чувствуют напряжение в голосе Бобра, с трудом пытающегося сохранить самообладание: "Рядовой Джокер, я, несомненно, могу понять, почему вы злитесь на меня. Вы в стране подольше, к тому ж и в звании вас понизили. Я знаю - вам нелегко пришлось. Понимаю".
Бобер Кливер делает паузу, продолжает: "Никто тут не верит, что Вы хотели убить своего лучшего друга. Как там его звали? Ковбой? Корпус морской пехоты сурово Вас наказал, содрав шевроны за то, что вы не смогли вытащить его тело. Я постоянно подбадриваю тех, кто вас боится, полагая, что вы грохнули круглоглазого морпеха. И я не верю сообщениям о том, что Вы бегаете повсюду голым, спите в грязи, что Вы боитесь выходить на свет божий в дневное время. Уверен, что все эти россказни сильно преувеличены".
Голос Бобра нудит в темноте. "Мы, бывало, честно расходились во мнениях, рядовой Джокер, но я искренне хочу, чтобы вы знали, что я всегда относился к вам с большим уважением".
- Давай лучше про геру поговорим.
Кто-то говорит: "Бобер торгует - вас понял - сообщение принято - герой!"
Черный Джон Уэйн говорит, подначивая: "Э, Бобер, а когда поговорим о награде, что ты за голову Джокера назначил?"
Я говорю: "Джей-У, да не спорь ты с этой рыготиной. Всё равно до него не дойдёт".
- Верно, - отвечает Черный Джон Уэйн. - Точно, не дойдет.
Бобер говорит: "Послушайте, ребята, мне все же очень хочется дойти до сути этой проблемы. Будет полезнее, если мы во всем разберемся раз и навсегда. Но, похоже, до конца мы никогда всего не узнаем. Мне так хочется вам помочь. Может, этот капитан, про которого вы говорите, был убит в бою. Может, до него Бледный Блупер добрался".
Кто-то произносит: "Херня - тот "клеймор" кто-то в шкиперском блиндаже поставил. Что, Бледный Блупер по проволоке ходить умеет?"
Бобер говорит: "Мне неизвестны все факты по этому делу, но я разберусь. Обещаю. Я подам бумаги в уголовный отдел с просьбой провести расследование. Они пришлют официальный отчет о предполагаемом происшествии".
- Заткнись, - говорю. - Заткнись к херам.
- Что? - говорит Бобер. - Простите, не понимаю, что вы имеете в виду.
Черный Джон Уэйн говорит: "Сказано тебе - заткнись. Делай, что говорят, а то я всю белизну из твой жопы выбью".
Бобер произносит очередную речь: "Слушайте, сержант, переживать причины нет. Давайте не будем горячиться, ладно? Возможно, вы и правы. Может, нам всем стоит успокоиться и обо всем еще раз подумать, и мы сможем найти логичное объяснение. Но я убежден в том, что нам надо хотя бы попробовать сначала собрать все факты, чтобы не перескакивать к скороспелым выводам".
Морпехи в блиндаже молчат, ждут, что будет дальше.
По "Радио Вооруженных Сил" Билли Джо чего-то там бросает с моста Таллахачи-Бридж.
* * *
И вдруг половину блиндажа заливает тусклый свет осветительных ракет, вспыхивающих снаружи.
Лицо Черного Джона Уэйна, как под холодным светом фотовспышки, застывает черной твердой маской из эбенового дерева. Взгляд пронизывает Бобра.
На Черном Джоне Уэйне - тропическая форма, перекрашенная в черный цвет. Вокруг шеи тяжелое ожерелье из "лимонок". Здоровый мужик. Черный Джон Уэйн пришел в жизнь черным гигантом, чудищем, набрался крутости в уличных драках, а когда достаточно окреп и вырос, занялся культуризмом.
Бобер на взгляд - бледный лопушок, с бульдожьим носом и пухлыми конопатыми щечками. На нем футбольная фуфайка, джинсы, кроссовки и синяя бейсболка с большими белыми буквами "NY" на боку. В отличие он всех остальных, оружия при Бобре нет. Бобер похлопывает себя по ладони бамбуковым стеком. На конце стека - начищенная средством "Брассо" гильза от патрона 45-го калибра.
Эдди Хаскелл сидит в углу блиндажа на бамбуковом рундуке, ковыряя лишайную корку на икре острием штыка. Тощий рыжий крысенок с лицом как у голодного хорька. Он поднимает глаза, втыкает штык в мешок с песком, сдвигает лежащий на коленях помповый дробовик в положение "на грудь".
Кусок - возле входа, втискивается в тень.
Черный Джон Уэйн встаёт и полусогнувшись идёт, пробираясь через дюжину черных морпехов в черной тропической форме. Он наклоняется к Бобру и прочищает горло. "Джокер знает, что ты - дьявольское отродье, потому что Джокер наш голубоглазый черный брат".
Из потертого оранжевого тропического ботинка с личным жетоном на шнурке Черный Джон Уэйн вытягивает опасную бритву с рукояткой из слоновой кости. Наружу выскакивают шесть дюймов высококачественной хирургической стали, такие острые блестящие бритвы только для парикмахеров-частников делают.
Годзилья лапа Черного Джона Уэйна вкручивается в футбольную фуфайку Бобра и швыряет его на себя как куклу. Бритва взлетает прямо к розовому горлу Бобра.
Черный Джон Уэйн говорит Бобру: "Отставишь вранье свое, или хочешь стеклянный глаз заиметь?"
Эдди Хаскелл дергается, я бросаюсь на него через блиндаж. Хватаю за воротник и пригибаю вниз. Прежде чем он успевает поднять из грязи свой дробовик, я с силой упираю ему в макушку свой русский офицерский "Токарев" 9-миллиметрового калибра.
Эдди Хаскелл обмякает, стонет, пытается подняться. Какое-то мгновение восхищаюсь его поведением, а затем отключаю его рукояткой пистолета. Крепкая же голова у него - как снарядная оболочка.
Все в отделении замерли.
Кто-то говорит: "Праздник зверства! Праздник зверства!"
- НА ТЕБЕ!
Я поднимаю руку, чтобы засувенирить Куску ласковый шлепок по морде.
Кусок роняет M16 и выскальзывает из блиндажа.
Слышу, как он убегает, с трудом выдирая ноги из грязи.
Бобер отчаянно пытается выдраться из замка захвата, в который его взял Черный Джон Уэйн. Увидев, что остался без телохранителей, он начинает вопить и дергаться. Но Черный Джон Уэйн зажал Бобра мертвой хваткой, и отпускать не намерен.
Отсветы от осветительных ракет по-прежнему падают в блиндаж. Должно быть, снаружи творится что-то очень серьезное. Слышны крики, топот, беспорядочный огонь из стрелкового оружия.
Здесь же, в блиндаже, звуки издает один Бобер, который пытается скулить и одновременно хватать ртом воздух. Его лицо скривилось, превратившись в подергивающуюся маску, на которой неприкрытый ужас.
Бобер колотит Черного Джона Уэйна по лицу своим бамбуковым стеком. Черный Джон Уэйн подергивает головой, расчищая поле зрения, будто отгоняя надоедливую муху.
Черный Джон Уэйн вжимает бритву в кожу прямо под левым глазом Бобра. "Щас порежу!" - говорит он мне. Потом Бобру: "И обретешь ты веру!"
Я подтягиваюсь на руке Черного Джона Уэйна как на перекладине - рука у него размером с мою ногу и крепка как валун. "Никак нет", - говорю. - Отставить, Джей-У. Нельзя нам его херить. Ты же не в родном квартале, там-то можешь бритвой баловаться".
Черный Джон Уэйн глядит на меня. "Да убьем его, и все! Кто нам тут мешает?"
Я залезаю в набедренный карман и вытягиваю оттуда щипцы для минных проводов. "На, возьми-ка".
- Чего?
- Давай, братан. Подмогни чуток.
Черный Джон Уэйн мотает головой.
- Не. Не надо. Херня. Потом сделаем.
- Давай, Джей-У. На меня положись.
Черный Джон Уэйн издает стонущий звук и говорит: "Джокер, ну ты и выдумщик". Он вручает мне опасную бритву и забирает щипцы для минных проводов.
Выпученные глаза Бобра следят за перемещением бритвы из руки Черного Джона Уэйна в мою. Бобер отдергивается, упираясь в мешочную стену блиндажа, как в судорожном припадке от ужаса; страх лишает его рассудка.
- Придуши-ка, - говорю Черному Джону Уэйну, и Черный Джон Уэйн его придушивает.
Бобер Кливер давится, стонет, пускает слюни и плюется. Язык вылезает наружу, как красный склизкий огородный слизень.
Черный Джон Уэйн глядит на меня, потом снова на Бобра, потом опять на меня. Я киваю головой. "Придержи язык", - говорю, и Черный Джон Уэйн залезает Бобру в рот обжимными щипцами и берет в зажим язык Бобра.
Глаза Бобра уже лезут из орбит. Я кладу лезвие плашмя на его язык, он давится, а я улыбаюсь и говорю: "Ну как, поговорим?"
Бобер хныкает, в его глазах появляется умоляющее выражение, и я говорю: "Синлои, Бобер - херовая ситуёвина. Довожу до вашего сведения: с милосердием у меня плоховато". Я веду бритвой, и синеватое лезвие мягко врезается в язык Бобра на дюйм в глубину, разделяя его кончик на две половинки. Кровь выплескивается с такой силой, что выстреливает через весь блиндаж и шлепается блестящим влажным пятном о серую стену из мешков с песком.
Черный Джон Уэйн ослабляет зажим, и Бобер падает на колени. Кровь выливается изо рта по нижней губе Бобра и капает с подбородка как слюна. Подняв руки к лицу, опасаясь дотронуться, Бобер издает ужасающий звук, который и звуком-то не назовёшь. Кто-то произносит: "Чарли взял трубу с гранатой!"
Эдди Хаскелл стонет, потирает голову, пытается подняться.
Снаружи блиндажа, в ста ярдах дальше по периметру, вспыхивает отчаянный огонь из стрелкового оружия, и по нам начинают бить из минометов.
Я выхожу наружу как раз тогда, когда рядовой Оуэнс, салага, беглым шагом ковыляет мимо блиндажа, вопя на бегу высоким тонким голосом: "Сапёры в полосе! Сапёры в полосе!"
* * *
Рассеянный огонь из стрелкового оружия вспыхивает по всему передку, люди Черного Джона Уэйна беглым шагом выдвигаются из блиндажа, и все мы херачим в говно.
Гаубичные снаряды прочерчивают дуги над нашими головами. Безоткатные пушки смертоносными колючими тучками выплёвывают игольчатые стрелки. Разрываются "клейморы", дождем рассыпая смертоносные стальные шарики. Красные вспышки, как на радаре, мигают по всем секторам обстрела и сплетаются в переливающиеся чарующие узоры.
Не обращая внимания на то, что наша огневая поддержка косит их безжалостно, отборные штурмовые отряды 304-й дивизии СВА, герои Дьенбьенфу, люди, которые круче гранат, вливаются в штурмовые проходы, что взрывами проделали в наших заграждениях дакконги, бойцы элитных саперных групп, что, голые и скользкие, ползут под огнем через наши заграждения.
Сапёры запихивают бангалорские торпеды - бамбуковые обрезки, набитые толом - в проволочные спирали, путанки и минные поля. Сапёры взрывают бангалорки вручную, разрывая в кровавые мясные клочья самих себя, чтобы их товарищи смогли добраться до нас.
Беглым шагом перемещаясь по периметру, проверяю щели на наличие чмырей, алкашей и торчков. Вытаскиваю их - сонных, растерявшихся, злых. Любой морпех в Кхесани устал до смерти, всем все по горло надоело, каждый уже - конченое создание. Но они - морская пехота США. И потому они восстанавливают связь между своими головами и задницами, хватают оружие и беглым шагом выдвигаются на шум стрельбы.
На бобёровских торчков я внимания не трачу. Торчки даже оружия при себе уже не носят. Подсевшие на героин торчки забрались на черный железный каркас сгоревшего грузовика. Они наблюдают за сражением - лица как опустевшие комнаты, глаза как щелочки цвета яичного белка.
Пули отскакивают от палубы.
Я ныряю в сторожевой блиндаж на участке первого взвода, подворачивая при этом ногу и обрывая кусок кожи с колена, черт бы его побрал.
Гром и Папа Д. А. уже на палубе. Папа Д. А., главный второго взвода, связывается по полевой радиостанции, вызывая непосредственную поддержку с воздуха. Он говорит мне: "Птички в воздухе. "Фантомы" и B-52".
Гром стоит на огневом бруствере из набитых землей снарядных ящиков с канатными петлями для переноски и невозмутимо целится через снайперский прицел "Редфилд", установленный на его охотничьем "Ремингтоне-700" высокой мощности.
В спокойные дни, когда хряки СВА, которым подвалило халявы, сидят себе, трепятся и тащятся где-то за тысячу ярдов отсюда, что-то вдруг как бабахнет здесь, мозги их командира разлетаются, и "собаки" СВА остаются сидеть на корточках в зелёнке с разинутыми ртами, потому что они-то никаких выстрелов и не слышали.
- Гром, - говорю я. - Напросился - получи.
Гром оглядывается на меня, скалится в ухмылке, поднимает большие пальцы вверх.
По идее, я должен напомнить Грому, что сейчас не время для художеств, надо бы сейчас капсюлями греметь. Но я знаю, что у Грома свой особенный стиль. Уже не раз я слышал от Грома: "Среди снайперов я аристократ - я только офицеров отстреливаю".
"Ремингтон" Грома подпрыгивает, "крэк-ка!" - и где-то там, в живописном центре Ханоя, еще одна гуковская мамасана пока не знает, что сына у нее больше нет.
Первый взвод уже на огневом рубеже, переводчики огня - на "рок-н-ролле", очередями, они выпускают пули, рассыпая кругом гильзы, дышат через рот, глаза навыкате, шеи втянуты в бронежилеты как у заляпанных грязью черепах, жопы сжаты до предела, яйца подтянулись до самого горла, они в рваном ритме вгоняют алюминиевые магазины в черные пластмассовые винтовки, не отпуская спусковых крючков.
Бум.
- Ни хера себе!
- Блин!
- РПГ, - говорю. - Реактивная граната. Жим-жим фактора боку.
- Сукин сын!
- Вон он!
- Где? - говорит Гром, обшаривая местность через снайперский прицел. "Давай... давай..." Поправляет ремень винтовки, чтоб держать покрепче. "Давай, милый..." Не обращая внимания на огонь из АК, который испещряет ямками внешнюю сторону нашего блиндажа, Гром подстраивает прицел и плавно жмет на спусковой крючок. "Крэк-ка!"
Гром оборачивается к нам, ухмыляется, выставляет вверх большие пальцы. "Один готов. Ну, довожу до Вашего сведения, Кхесань-6, этот, с РПГ, на счет пошел". Он подергивает бровями, скорчивает рожицу и смеется, этакий обаяшка-брюнет с великолепными зубами. Он снова припадает к прицелу, смеется, и вот "крэк-ка!" - подстреливает кого-то еще.
M16 трещат и трещат, АК-47 хлопают и хлопают, и звуки эти сталкиваются друг с другом, сливаются воедино в непрерывный рев - так поезд гремит на неровно уложенных рельсах.
Слева по борту на периметре отбиваются хулиганы-морпехи Черного Джона Уэйна. Cапёры зашвыривают ранцевые заряды и укладывают бамбуковые лестницы поверх заграждений. Крутые хряки СВА бегом налетают на проволоку. И, столь же быстро, как они бегут, Черный Джон Уэйн и его ребята их убивают, раз-раз, и вся проволока в крови.
Серый дым от нашей 105-миллиметровой гаубицы плывет над позицией. Дым воняет кордитом, и пахнет от него серой, горящей в адском огне. Песчинки заполняют воздух, образуя тонкую красную дымку. Наш блиндаж теперь трясется без перерыва - стены из мешков с песком вбирают в себя пули и глухие удары гранатометных снарядов.
- Черт! - говорит Папа Д. А., бросая трубку полевой рации. - Летуны говорят, ожидаемое время прибытия - через два-ноль минут".
Гром выпускает пулю - "крэк-ка!" - и говорит: "Они там через проволоку лезут".
Вся база сейчас залита светом, дюжины осветительных ракет болтаясь скользят вниз на белых парашютиках, оставляя тусклые следы, похожие на светящихся червяков. Все какое-то поддельное, неживое, застывшее и театральное, как брошенные декорации для низкобюджетного кино про монстров. Поле боя перед нами - как черно-белый фильм про шумный школьный кабинет, где учат на могильщиков. В чудовищно ярком холодном белом свете отбрасываемые тени черны, плотны и изломаны.
Смотрю налево по борту. Говорю: "Д. А., сообщай на КП - пускай подтягивают группу реагирования в Мешочный город. Пусть они там подготовятся и ждут сигнала на выдвижение. Пушкарям скажи, пусть будут готовы открыть огонь по позиции Черного Джона Уэйна по моей команде. Черного Джона Уэйна сейчас накроют".
Папа Д. А. крякает. "Сделано, Джокер".
Гуки надвигаются на нас атакующей людской волной, как колышащаяся стена из сбитых в кучу тел, они заливают наши заграждения, просачиваясь в дыры, пробитые сапёрами. Когда в них попадают, умирающие вражеские хряки не забывают о том, что надо падать ничком на проволоку, чтобы их друзья из следующей волны смогли воспользоваться их мертвыми телами как ступеньками.
Они наступают, продираясь через огонь из автоматических винтовок, мины, гранаты и пулеметы 50-го калибра. Они наступают под залпами орудий, швыряющих в них снаряды по девяносто пять фунтов каждый. Человеческие волны беспрерывно надвигаются, врезаясь в тонкую зеленую цепь, всасывая в себя все наши боеприпасы и всю нашу злобу, и столько снарядов и пуль попадает в них, что они даже упасть не могут.
Океанский прилив из желтых карликов, обладающих высокой мотивацией и готовых платить за всё по полной программе, заливает высоту, боку огорчая хряков.
Один за другим сжигая магазины в своей M16, я испытываю чувство гордости за то, что на меня нападают эти твердожопые малыши с латунными яйцами, и за то, что я убиваю их. Из всего, что я повидал тут за последнее время, самое вдохновляющее зрелище - эти гуки из СВА и то, как они идут в атаку. Наступают ладно и нахально, лучшая легкая пехота со времен бригады "Каменная стена".
* * *
Гром оборачивается к нам и говорит: "Черного Джона Уэйна гасят".
* * *
Отделение чёрных морпехов Чёрного Джона Уэйна бьётся в полный рост, заняв траншею на периметре.
Черный Джон Уэйн твердо стоит над траншеей, громадней, чем Кинг-Конг, и в упор палит из пулемета M60 по накатывающейся волне из миллиона с чем-то гуков. Черный Джон Уэйн с сородичами бьются в рукопашной, пока их не отрезают и не окружают.
Мы с Громом и Папой Д. А. выскакиваем из блиндажа быстрей, чем гук рисом серанет, и херачим по скользкому помосту, дергаем салаг, чтоб вставали.
Когда мы беглым шагом добираемся до позиции Черного Джона Уэйна, с нами вместе пятьдесят морпехов из четырех разных взводов, и мы гоним, гоним по венам адреналиновую смесь, очищая кровь от ненужного, заполняя ее дикой животной злобой и праведным негодованием, гоним, гоним, мы ведь хряки Соединенных Штатов, и мы вышли на битву, и - бог тому свидетель - сгораем от желания убить любого, кто тронет, на хер, наших друзей, мы вбегаем в ураганный вихрь черных железяк как толстожопые птицы, и мы все сейчас умрем, и не можем дождаться этого мига, потому что жить в дерьме - кайф, и мы чувствуем, как нам весело, что все у нас как надо, и все чертовски здорово, и делаем мы то, за чем пришли, и делаем все реально по уму, и мы знаем о том.
Черный Джон Уэйн стоит насмерть, паля из своего M60 так, что ствол уже светится красным и белым. Но огнемет солдата СВА с ревом бьет поперек траншеи, и Черный Джон Уэйн превращается в негра в багряном наряде как на параде, и его грузное тело дергается как марионетка, и он пляшет под аккомпанемент патронов для M16, которые рвутся в его подсумках, а потом M60 в его руках взрывается огнем, и Черный Джон Уэйн стоит, как и прежде, а наступающие солдаты СВА обходят него и идут дальше. Он хватается за глотку обеими руками, будто пытается сам себя удавить или оторвать себе голову. И падает на землю.
Мы наносим удар по левому флангу Гуков-коммунистов, прущих вперед на рисовой заправке, и неслабо их побиваем. Наши выстрелы отрывают у них руки и ноги. Мы рассыпаемся по-над траншеями и одну за другой отсекаем кучки хряков СВА в заграждениях, и палим по ним, пока они не превращаются в бесформенные куски мертвячины, завернутой в грязные тряпки. Мы стреляем в них со столь малой дистанции, что пороховое пламя поджигает их гимнастерки цвета хаки.
Мы запрыгиваем на их головы в траншею и забиваем их до смерти лопатками, втыкаем в их лица "К-бары" и отрубаем головы мачете.
А потом мы встаём в траншее на ноги, разворачиваемся в сторону врага, и искрящейся лавиной твердого красного железа хлещем по яйцам, животам и ногам, и косим наступающих на высоту.
Кто-то где-то костерит господа, и где-то еще хор "Новембер-Хоутел"*, чмырей, молит о помощи: "САНИТАРА! САНИТАРАСАНИТАРА!"
Нам насрать. На хер раненых, и на хер личные проблемы этих сладкожопых созданий. Нам некогда обращать внимание на их слезы. Лавина желтых солдатиков откатывается туда, где нам их не достать, и от этого мы звереем.
Мы вылезаем из траншеи и соскальзываем на заднице в свои же заграждения, перелезаем через баррикады в три мертвых гука высотой, отпинываем с пути перепутанные взрывами обрывки проволоки и гонимся за отступающей волной из грохота и дульных вспышек, и на каждое движение, вопль или просто звук палим вслепую из раскаленных винтовок, пока не кончаются боеприпасы. И тогда мы отбираем боеприпасы у своих мертвецов.
* * *
Просто чудо боевое - прямо передо мной из ниоткуда возникает гук. Он бежит на меня, стреляя на бегу. Еще одно чудо - M16 вылетает у меня из рук. Гук гремит капсюлями, выпуская одной очередью полный изогнутый магазин, рассеивая по всему участку тридцать пуль из АК, чтобы прорезать себе проход.
Земля взлетает с палубы и хлещет мне в лицо.
Я вытаскиваю свой "Токарев" из наплечной кобуры и стреляю гуку в грудь. Он не останавливается, продолжает стрелять из автомата с примкнутым штыком. Я вижу тонкие черты его мальчишечьего лица, плоский нос, неровно остриженные черные волосы, его черный гуковский взгляд. Я дважды выстреливаю ему в грудь, и он подпрыгивает от пуль, но продолжает наступать.
Пальцы из горячего воздуха волшебным образом дергают меня за тропическую форму. Я чувствую себя как некий клоун в дурацкой киношной комедии про войну, который забыл все свои реплики. Получается, что мне остается только стоять здесь и корчить из себя крутого, пока этот гуковский фокусник будет мне кишки штыком выпускать. Весьма неприятная ситуация получается, черт побери. Неужто мертвец может столько пробежать?
Не знаю уже, что делать, а потому еще четыре раза стреляю в гука, и вот он врезается в меня как миниатюрный полузащитник в футболе, сбивает с ног и перескакивает через меня, а я падаю и, когда я бьюсь лицом о палубу, мощное землетрясение поражает Кхесань, и мои перепонки лопаются.
* * *
Тьма постепенно сменяется солнечным светом, землетрясение кончилось, а я сижу на палубе посреди развороченных предметов, произведений мрачного искусства, которые сам помогал творить. Все мертвецы из СВА похожи на облажавшихся акробатов. Люди с носилками и санитары роются в грязных красных обломках, вынесенных на берег сражением - в гуках, полугуках и кусках гуков. Люди с носилками нагружают их ранеными из наших и уносят прочь, оставляя на месте мертвых морпехов, завернутых в грязные пончо.
Хряки проходят мимо меня, они молчат, их глаза прикованы к горизонту, но ничего там не видят, глаза воспалены, эти глаза - на запоре изнутри потных лиц, на которых запекшаяся пыль, поднятая в воздух снарядами, эти глаза, что ни на что конкретно не глядят - глаза полумертвецов, взирающих изумленно и недоверчиво на странную землю полуживых - тысячеярдовый взор.
Папа Д. А. стоит надо мной, он орет, но я ничего не слышу. Я затыкаю уши руками.
На палубе, рядом со мной - мертвый гук с розовыми пластмассовыми кишками, кучей сваленными на груди. В кишках кишат черные мухи. На щиколотках мертвого гука петли из телефонных проводов, чтобы друзья могли утащить его мертвое тело в джунгли.
Скрипучий голос, как у эльфа, доносится черт знает откуда издалека: "Ты выстрелом ему сердце вышиб! Ты выстрелом ему сердце вышиб!"
Я говорю Папе Д. А.: "А?"
И вдруг в мое поле зрения вторгается румяное лицо Могилы - самого дубового майора с двадцатилетним стажем в морской пехоте, и величайшего засранца на планете. Он орет. Его голос то становится громче, то снова уходит в никуда, и это хорошо, потому что, судя по оскалу на лице Могилы, лучше мне ничего не слышать.
- Хер ты у меня отвертишься! - говорит Могила. Он склоняется ко мне, пальцем поддевает воротник, стучит костлявым пальцем по золотистым знакам различия. - Я тебя ниже рядового опущу!
Я произношу с улыбкой: "И я до тебя еще доберусь, Могила".
Могила глумливо ухмыляется и шествует прочь.
Когда ко мне возвращается слух, Папа Д. А. докладывает обстановку. Могила собирается подать на меня по 15-й статье, внесудебное расследование, потому что Бобер рассказал Могиле, будто наземная атака застала нас врасплох потому, что я спал при несении караульной службы. Но военно-полевой суд мне не грозит, потому что Бобер, как мой взводный сержант, заступился за меня и попросил Могилу на меня не серчать, потому что я чокнутый.
Наземная атака представляла собой лишь разведку боем. Наша бравоватая контратака привела лишь к бесполезной потере времени и добрых хряков. Могила уже отдал приказ отступать нашим стрелковым ротам на флангах. База в Кхесани могла бы пасть в последний день своего существования, не прилети B-52. Бомбардировщики густо засыпали участок за сотню ярдов от наших заграждений блокбастерами по две сотни фунтов, и в очередной раз спасли нас, на хер.
А Бобер, рассказывает мне Д. А., будет представлен к "Серебряной звезде" за героизм под огнем противника, потому что утверждает, будто лично возглавил контратаку. И еще Бобер получит "Пурпурное сердце" за мучительное ранение в рот, полученное в ожесточенной рукопашной схватке с элитными северовьетнамскими бойцами. И, наконец, Могила планирует подать рапорт о производстве Бобра в штаб-сержанты за отличную службу.
Папа Д. А. спрашивает у меня, как я, и точно ли я не ранен, а в это время мимо шлепают Могила с Бобром. Бобер пялится на меня, он немного горд собой и много лыбится. Эдди Хаскелл с Куском следуют за ним в трех шагах. Эдди Хаскелл одаривает меня реально злобным взглядом - так ему кажется - и выставляет средний палец.
Могила обнимает Бобра за плечи и произносит: "Ох, и люблю ж я посмотреть, как руки с ногами разлетаются!" Бобер все кивает и кивает, пытается улыбнуться, гримасничает от боли, и мы с Папой Д. А. успеваем заметить толстую черную нитку, стягивающую кончик Боберовского языка. Папа Д. А. ничего не может понять, когда я начинаю ржать так, что можно живот надорвать.
Бобер недоуменно глядит на нас, и я разрываюсь от смеха.
Соленый капрал из третьего взвода засувениривает нам пару банок теплого пива. В мою банку попала земля, но мне насрать, у меня самого земля на зубах скрипит. Меня сейчас одно лишь волнует - восходящее солнце глаза режет. Так хочется заползти в свой "конекс" и проспать там тысячу лет.
Папа Д. А. помогает мне встать на ноги. Но прежде чем забраться обратно на периметр, мы с Папой Д. А. поднимаем тост за вьетконговского хряка, лежащего мертвым на палубе у наших ног, за вражеского субчика с такой высокой мотивацией, что он нокаутировал меня, жирного американского засранца, даже после того, как я его и продырявил, и грохнул, и похерил, и убил так много, много раз.
Я говорю: "Этих людей не победить, Д. А. Мы можем их убивать - время от времени, - но победить не сможем никогда".
Папа Д. А. сминает пустую пивную банку в руке и швыряет ее в сторону. Глядит на меня и говорит: "Именно так".
Где-то в стороне санитар произносит: "Этот - живой еще. Остановите кровотечение и удалите с раны грязь".
* * *
Сражение - позади, я раздеваюсь догола и скрючиваюсь в "конексе", и меня мучают кошмарные сны про вьетконговцев.
Всех вьетконговцев сгоняют в кучу под угрозой расстрела, им промывают мозги, накачивают до отказа героином, потом увозят в кремлевские подвалы, где злодейские ученые-коммунисты вживляют им в затылки крохотные контрольные датчики.
Вьетконговские землепашцы - как земля сама, и тела их тоже из земли. Вьетконговцы владеют волшебной силой, которая позволяет им впитываться в землю и пропадать из вида.
Словно желтые акулы, вьетконговцы плавно скользят сквозь океан из коричневой азиатской земли. С холодными глазами, лишенными век, с глазами хищников, вьетконговцы бесшумно проплывают прямо у нас под ногами, готовясь нанести удар.
Вьетконговцы топают прочь от Кхесани, унося с собою головы, руки и ноги. Когда они возвращаются в свои деревни, они рассаживаются в тени, а их симпатичные вьетконговские подружки пришивают обратно оторванные осколками конечности, орудуя огромными иглами и толстыми черными нитками, и обматывают их бинтами из листьев. По ночам симпатичные вьетконговские подружки залечивают раны с красными краями и черными стежками с помощью трав и корня дикого банана, плошек с горячим рисом и кучи поцелуев.
Американцы заполняют землю вьетконговскими костями, реально заполняют - до отказа, полностью - так, чтобы вьетконговские землепашцы не смогли отыскать ни унции земли, где посадить рисовый росток. Вьетконговцы отказываются капитулировать, предпочитая помирать с голода. Кости помирающих с голода вьетконговцев все накапливаются и накапливаются, покрывают собой всю поверхность Вьетнама, и растут все выше и выше, пока не затмевают солнце.
Американцы боятся наступившей темноты, а потому уходят из Вьетнама и объявляют о своей победе.
И вот однажды, безлунной ночью, когда ничто не может высветить их волшебные дела, вьетконговские кости сами собой собираются и превращаются в людей. И вот уже, болтая и смеясь, вьетконговцы снова могут ходить, держась за руки, по своей собственной земле, земле их предков.
* * *
В своем кошмарном сне вижу друга своего Ковбоя, с простреленными ногами, отстреленными яйцами, без одного уха. Пуля, пробившая щеки, вырвала прочь его десны. Снайпер, засевший в джунглях, отстреливает от Ковбоя куски. Этот снайпер уже уделал Алису, здоровенного чернокожего головного, и изувечил двух морпехов, которые отправились спасать Ковбоя - Дока Джея и салагу Паркера. Снайпер отстреливает от Ковбоя куски, чтобы остальные в отделении попытались его спасти, а снайпер тогда получил бы возможность убить нас всех, и Ковбоя тоже.
И вот, в очередной раз, в моем кошмарном сне, Ковбой глядит на меня застывшими от страха глазами, и тянет ко мне руки, будто хочет что-то сказать, и я выпускаю короткую очередь из "масленки", и одна пуля попадает Ковбою в левый глаз и вырывается наружу через затылок, выбивая куски волосатого мяса, влажные от мозгов. И вот уж мертв Ковбой, и голова его пробита.
Клац. Клац-клац.
Что за звук? Я просыпаюсь. Хватаюсь за оружие. Должно быть, Бледный Блупер. Бледный Блупер пришел, чтобы кишки мне выпустить.
Клац. Клац-клац.
Я пытаюсь отыскать источник этого клацанья, и вижу Папу Д. А. внутри пустого "конекса" через несколько ящиков от того, что рядом со мной. Папа Д. А. сидит на корячках в темноте и стреляет себе в голову из незаряженного пистолета 45-го калибра.
Я залезаю в серый металлический контейнер для воздушных перевозок, четыре-на-четыре фута. Усаживаюсь на корточки в тень. Ничего не говорю.
На лицо его не смотрю. Папа Д. А. будто сошел с плаката, зазывающего в морскую пехоту, у него квадратный подбородок, волосы стального цвета и ровно подстриженные усы. Но сейчас лицо его лоснится от пота и искажено. Глаза его безумны. Он похож на пьяного, который вот-вот заплачет. Но он не заплачет.
Папа Д. А. - служака, профессиональный морпех, но там просто вышло так, что он однажды так взял и порешил им стать, а потому он все же почти нормальный человек. И с тех пор как Донлон уехал обратно в Мир, и я утратил последнюю связь с реальностью, Папа Д. А. - мой лучший друг.
Я боюсь помереть в одиночестве, но еще больше боюсь ехать домой.
Где-то с месяц назад мы с Д. А. ехали в охране колонны с "Кока-Колой". Нас с Д. А. и одним из его отделений подвозил до места трехосник с пулемётом 50-го калибра.
Мы катили через одну из деревушек, что стоят по обе стороны шоссе номер 1, и состоят из тесно составленных картонных домиков. Гуки копались в мусорных кучах в поисках какой-нибудь еды.
Мы увидели гучонка, который попытался съесть кусок пенопласта, и нам стало смешно, потому что гучонок откусил кусочек, скривился, выплюнул, а потом снова укусил.
Отделение давило на массу, разлегшись на двойном слое мешков с песком на дне грузовика. Мы с Папой Д. А. стояли у пулемёта и пялились на гуков.
Как в цветном кино, мимо нас текла процессия из тощих гуков с белыми коническими шляпами на головах, квадратных пятен воды на рисовых чеках и полутонных буйволов с бронзовыми кольцами в носах, арвинских рейнджеров в красных беретах и боевых групп шлюшек-малолеток, которые на мгновения приоткрывали для нас свои сиськи с сосками острыми как пчелиные жала, и мы глядели на крестьян, которые, согнувшись пополам и стоя по колено в воде на полях, тягали из земли рисовые побеги.
Я руками ел фруктовый компот из одногаллоновой банки, копаясь пальцами в липких фруктах и выбирая вишенки.
Колонна замедлила ход в деревушке, и тут подбегает гучонок-уродец с "волчьей пастью", торгует ломтиками ананаса на зубочистках. "Ты дать мне одну сигарету! Ты дать мне одну сигарету!"
И вдруг этот славный уродец зашвыривает свою картонную коробку, полную ананасных ломтиков, прямо в грузовик.
Папа Д. А. в тот момент стоял у пулемёта. Разворачивает его, и все его тело начинает сотрясаться от "бум-бум-бум-бум-бум-бум-бум", и пацанчик взорвался и разлетелся по всей обочине, как искромсанный цыпленок.
А потом трехосник разорвался на части, и мы с Д. А. взмыли вверх, а отделение засосало в вихревую воронку из полупрозрачного черного огня, а потом - раз! - все кончилось, и вот уже Папа Д. А. стал помогать мне подняться и уйти с дороги.
Я крепко ударился головой о дорогу. Папа Д. А. поднял меня, и я выплюнул щебенку, а на палубе повсюду вокруг были куски людей. Некоторые куски шевелились, некоторые - нет. Все куски горели. Трехосник валялся на боку, он горел, и все бойцы из отряда Папы Д. А. представляли собой удивительные создания без ног и без яиц.
- Да ты просто спятил на хер, - говорю я Д. А., пытаясь не думать о неприятном прошлом.
Папа Д. А. глядит на меня, потом на пистолет в руке. "Именно так".
Пожимаю плечами. "Сочувствую".
Папа Д. А. говорит: "Я - служака, Джокер. Блин, я ведь люблю этот чертов корпус морской пехоты, и всё такое. Но в Кхесани сраженьями и не пахло: сплошь рекламные приколы. И зеленые морпехи - не элитные войска, мы здесь как кинозвезды. Морпехи в Кхесани просто шоу-бизнес делали, для журнала "Тайм". Мы как белые клоуны, гуков потешаем. А начальство нас опустило, сделало из нас живую приманку в интересах огневой поддержки. Мы не более чем покрытые славой наводчики огня, разведка для шквала бомб и снарядов. С тех пор как появились пушки, война уже не благородная забава. При современном оружии убивать совсем уж не прикольно. Мы ведь вполне могли бы расставить тут деревянных морпехов, как искусственных уток для приманки, и ди-ди обратно в Мир, устроиться там на крысиную работу и зарабатывать кучи денег".
Ничего не говорю.
- Говорят нам: сидеть и не высовываться. Окопаться. Но морпехи ведь не строители. Копать - не наше дело. Наше дело - быть начеку. Ди-ди мау не входит в наш символ веры. Наше дело - быть крутыми как кремень и давать врагу просраться.
Я говорю: "Да слыхал я о том".
- На прошлой неделе тут где-то два взвода гражданских рыготин побывало, все в чистейших куртках "сафари", расхаживали по всей Кхесани, снимали яркие сюжеты для ТВ, чтобы рассказать гражданским рыготинам там, в Мире, что мы одержали очередную большую победу, и что осада Кхесани прорвана, и как американские морпехи удерживали Кхесань, и все такое, но вот выглядело это так, что почему-то кланяться за это надо было телезрителям дома, а не морпехам, которые всё сделали сами.
Я говорю: "Так точно".
Папа Д. А. глядит на меня: "И вот теперь мы втихушку линяем через черный ход, как хиппи, что не могут за хату заплатить. Эвакуация базы в Кхесани - секрет там, дома, но от Виктора Чарли этого не скрыть".
- Именно так.
- Ну, так на чьей мы стороне?
Я отвечаю: "Мы пытаемся вести себя как подобает, Д. А., но палку перегибаем".
Папа Д. А. говорит: "До того как мы пришли в Кхесань, Ви-Си ночевали в старом французском блиндаже. Завтрашней ночью они опять там будут спать. За что боролись - на то и напоролись. Но что делать с двадцатью шестью сотнями добрых хряков, по которым тут долбили? Думаешь, эти парни смогут забыть о цене, что мы заплатили, чтоб Кхесань удержать? И что делать с ребятами, что тут полегли? С Ковбоем?"
- Что ж, - говорю - было бы мне так хреново, я б себя самого убивать не стал. Я б кого другого убил.
- Иди ты с глаз долой, Джокер. Мудак.
- Ты снова до старика дотянул, Д. А. На этот раз не продлевай. Ты старик. Уезжай обратно в Мир. Отвали себе халявы. Тебе же лучше будет.
- Черт возьми, Джокер, я ж совсем не знаю, что мне там в Мире с самим собою делать. Единственные, кого я могу понять, и кто меня поймет - это вот эти упертые хряки с драными задницами.
- Ну, будешь там стенки обтирать да на баб пялиться.
Он глядит на меня, почти уже смеется. "Хрень какая".
Я хрюкаю: "Хрень какая".
Папа Д. А. говорит: "А помнишь, когда Ковбой был командиром нашего отделения в Хюэ? Помнишь ту бебисану?
Я пялюсь на свои ботинки. "Ага, помню. Чертов этот Хюэ".
- Она подошла прямо к нам во время боя, - говорит Папа Д. А. - В Цитадели. Она такую маленькую тележку везла, "коку" со льдом продавала, под огнем.
Мы ей: "Где Ви-Си?".
А девчонка: "Ты Ви-Си".
А мы: "Ты Ви-Си-бебисана".
А она: "Нет Ви-Си. Ви-Си номер десять тысяч".
А мы: "Бебисана, ты бум-бум?". А она хихикнула еще, помнишь? Она сказала: "Ты дать мне боку деньги".
Я говорю: "Кончай, Д. А. Это уж из первобытной истории".
Но Д. А. уже вовсю прокручивает кино про Хюэ в своей голове: "Какой-то тупорылый хряк тогда заплакал. Как звали - не знаю. Просто какой-то тупорылый хряк со своей личной проблемой".
- Бебисана присела перед хряком. Она подняла его каску - едва подняла - и надела. Каска ей голову целиком накрыла. Смешная такая. Хряк засмеялся. Перестал плакать и снял с нее каску. Она хихикнула.
- Эта сучонка сбегала к тележке, вытащила для хряка бутылку холодной "коки", открыла ее и всё такое, прибежала обратно и дала ее ему. "Я тебя сувенир, - сказала она. - Морпех номер один!"
- Хряк снова засмеялся, отвалился и начал "коку" попивать. А бебисана вытащила чайкомовскую гранату изо льда, выдернула чеку, сунула гранату под открытую полу хряковского броника и прижала к его голой груди, а он знай себе "коку" тянет.
- А потом хряк глянул вниз, помнишь? Помнишь, какое выражение у него на лице было? Он глянул вниз, и тут хряк с бебисаной растворились в облаке дыма, раздался грохот и обратил их хрен знает во что.
- Знаю, - говорю я. - Помню.
Д. А. говорит: "Джокер, когда младенцы подрывают себя самих, чтобы убить одного-единственного хряка, с программой определенно что-то не так. Я приехал сюда, во Вьетнам, чтобы гуков убивать, не детишек малолетних. Малолетние детишки, покуда не вырастут - не гуки. Но у косоглазых даже младенцы вылезают из матки уже вооруженные до зубов и с ненавистью к морпехам, Джокер, и я не знаю, почему так. И как нам отлучить их от пропаганды, что в молоке в грудях их матерей? Я ведь вроде как профессиональный боец. Ну, как будет смотреться в моем личном деле, если запишут, что меня убило дитя малое? Недостойно как-то. Кто мы, Джокер? Мы - хряки. Мы должны быть лучше всех. Что с нами не так?"
Я встаю. "Пойду мертвых гуков прибирать".
Папа Д. А. удивленно глядит на меня. "Вот так вот, взял и попёрся куда-то мертвых гуков прибирать? Давай потом. Я же стреляться собрался".
- Без патронов?
- Так я-то так, тренировался. Патроны-то есть.
Я говорю: "Ну ладно, а мне-то что делать?"
- Ну, типа, отговори меня и всё такое.
- Вот так вот? Это типа как?
Папа Д. А. думает. "Ну, типа, скажи: "Жить хорошо".
- Жить хорошо.
Д. А. говорит: "А вот и нет".
Я говорю: "Верно. Жизнь - отстой. Жить херово".
Папа Д. А. уж и не знает, чего еще сказать. Потом говорит: "А почему не расскажешь, как всем будет меня не хватать?"
Я киваю, обдумывая эту мысль. "Ага, ладно. Ну хорошо, мне будет тебя не хватать, Д. А. И Грому. Может быть. То есть, Грому ты никогда не нравился, но ему, возможно, будет тебя не хватать. Салаги о тебе жалеть не будут, они слишком тупорылые, чтобы понимать, кто ты такой. Вот Черный Джон Уэйн, наверно, о тебе пожалел бы, но его тут нет, он взял билет в один конец в турбюро для убитых и уехал. Да и останься Черный Джон Уэйн в живых, и то он сказал бы, наверное: "Син лои, вот ведь жопа, сочувствую".
- Именно так, - кивает Папа Д. А. - Именно так. Сочувствую.
Смеется.
Я говорю: "Пивка холодного хочешь?"
- Так точно по последнему, - говорит Папа Д. А., поднимая взгляд и веселея на глазах. - Мне точно не помешало бы.
Я говорю: "Ну, как на халяву наткнешься, Д. А., обязательно засувенирь мне кусок побольше".
* * *
Я вылезаю из "конекса" Папы Д. А. и выдвигаюсь обратно к своему. Небо на горизонте розовеет и нежно голубеет.
Рассвет над Кхесанью. Неожиданно материализуется день, роса поблёскивает на палатках трущобного городка, выстроенного из полусекций укрытий и грязных пончо. Из последних оставшихся блиндажей, которые понемногу разлагаются и исчезают, из зевов искусственных пещер упертые люди-рептилии высовывают головы в стальных касках в холодный утренний воздух, щурятся, бороды щетинятся на лицах, они выглядят грузно в бронежилетах и мешковатой тропической форме, а из их рук уродливыми побегами прорастает оружие. Передвигаются они сгорбившись и быстро, этаким кесаньским полубегом, топают по щиколотку в красном иле - хряки, зачуханные полевые морпехи, бредут, до конца еще не проснувшись и почесывая яйца, к закутанным в мешковину полевым писсуарам.
"Летающий кран" поднимает гаубицу с палубы и хлоп-хлопает в небо свинцового цвета. Гаубица болтается на конце стального троса как здоровая игрушка.
Я вползаю в свою нору из серого металла и пытаюсь заснуть.
Снаружи вопит кто-то из инженерных войск, громко и нудно: "БЕРЕГИСЬ, ВЗРЫВАЮ! БЕРЕГИСЬ, ВЗРЫВАЮ!"
Умп.
Шлепки и уханья творят то, в мечтах о чём вражеские пушкари много месяцев кончали в сладких снах. Они срывают перфорированные стальные настилы с летного поля и грузят их на грузовики. От подпаленных швабр занимаются пожары. Столько всего горит, что большинство ребят ходят в противогазах. Инженеры подрывают последний блиндаж брусками С-4, а рабочие команды из усталых хряков рубят мешки с песком лопатками и мачете. Рычащие бульдозеры погребают остатки мусора под тоннами красной глины.
Я сворачиваюсь в клубок, чтобы спрятаться в ожидании темноты. Я закрываю глаза и пытаюсь сделать так, чтобы мне что-нибудь приснилось. Уж если я хочу выйти с Бледным Блупером один-на-один, мой сладкий сон мне необходим.
Если я не убью Бледного Блупера прежде чем мы оставим Кхесань, он будет жить вечно.
Иногда в моих снах слишком шумно, иногда в моих снах слишком тихо, а иногда я слышу, как звенят осколки, разлетающиеся в моей голове.
"Ты не забыл про шапки из енота? Воспрянь душой и снова на охоту". Мама купила тебе пару носков "Дэви Крокет", и ты ездил в школу на большом желтом автобусе, распевая "Короля свободного Фронтира".
Когда в последний раз запускал ты страшные тени на потолок темной спальни, клешнями сложив руки над фонариком?
Помнишь, как играли в "Акулину" и в шарики "джаг-роллер", и конфеты-зубодробилки, и призмы, чтоб делать радугу на стене, и духовые ружья "Ред Райдер", и бейсбольные карточки в велосипедных спицах, и как ты ходил по домам, продавая цветочные семена?
Помнишь ли ты времена, когда Аннета Фуничелло была двенадцатилетней миленькой мышой-мушкетершей, в которую были влюблены все дети, и как после дождя ты разыскивал наконечники от стрел в кукурузных полях, и как изображал рукой, что дергаешь за ручку, чтобы проводник в вагоне погудел в сигнал, и "Джонсон Смит Компании" в городе Расине, что в штате Виксконсин, и "ПРИЗЫ" в "Пост Тостиз", и как ты притворялся, что можешь запросто срезать телеграфные столбы рукой, выставленной из пикапа, на котором вез тебя отец (не забывая пропускать металлические дорожные знаки, чтоб не помять лезвие), и помнишь ли ты мужика, что пришел однажды в школу и делал африканских животных из надутого презерватива - помнишь того мужика с его надутыми жирафами?
* * *
Муссонный дождь поливает жесткими холодными струями, и салага, которого я пропустил через гранатную школу, засыпает на посту, засев глубоко в яме, на месте которой раньше был караульный блиндаж, обернув плечи подкладкой от пончо будто индейским одеялом.
Давя на массу, салага роняет голову, ненадолго отправляет себя в койку, потом вскидывает голову, открывает глаза, озирается.
Не проходит и двух минут, как глаза салаги снова сужаются до щелочек, и голова его снова падает на грудь. Когда стоишь в карауле, сон - ценнейшая вещь на свете.
Вглядываясь в ночь - черную, как железная дверь в преисподнюю - я проскальзываю мимо дремлющего салаги и продвигаюсь дальше, в заграждения.
Отдаю честь Бедному Чарли - человеческому черепу, что водружен на палке в полосе заграждений. На черном от напалма черепе красуется пара войлочных ушей Микки-Мауса.
Я беглым шагом направляюсь в нейтральную полосу через участок, залитый кровью и темный как после атомной войны - голый, если не считать затрёпанного "стетсона" на голове, вооруженный гранатометом M79 и с полевой рацией Бруклинского Пацана "Прик-25" на спине.
В "Старз энд Страйпс" писали, что высокое начальство обсуждает тему применения ядерного оружия для защиты Кхесани, на которую и так уже вывалено больше бомб и снарядов, чем в любом месте за всю историю войн. В среднем каждые пять минут летуны вылетают на бомбардировки в зоны в пределах двух миль от Кхесани, и сбрасывают в среднем по пять тысяч бомб ежедневно.
Из бесплодной красной земли, по которой прошелся огонь помощнее шестибаночной упаковки хиросимских бомб, вздымаются драконы почвенных испарений, чтобы меня заглотить. Гигантские воронки от бомб покрыли оспинами всю палубу. Если я свалюсь в воронку от снаряда, я или шею сверну, или утону.
Грязь липнет к голым ногам и не позволяет бежать быстрее - так всегда происходит во снах, когда за тобой чудовище гонится. Сосущие звуки от этой грязи досадно громко нарушают тишину.
Многозарядная осветительная ракета взмывает вверх к северу отсюда. Я опускаюсь на корточки и замираю. Кто-то раньше времени возвращается из ночной засады. Явно с ранеными.
Я выжидаю, пока нейтральная полоса снова не затихнет, и затихает она настолько, что даже лягушки заткнулись. Топаю дальше, и в каждом сгустке темноты таится что-то злобное и уродливое, и в каждой тени полным-полно привидений с железными зубами, но мне на это наплевать.
Где-то подальше к северу отсюда, в черно-зеленом молчании гор Донгтри, на маленькой полянке в джунглях, в безымянной точке - мертвый Ковбой, там, где я его оставил. Ковбой, убитый пулей, которую я послал в его мозг.
Док Джей (Джей - от "джойнт") тоже там. И Алиса. И Паркер, салага. Все они где-то там, погибшие не где-то на Земле, а в точке на карте, они уже обратились в разбросанные кости, разодранные тиграми и обглоданные муравьями. Хочу жить с тиграми и муравьями. Хочу к друзьям.
Бледный Блупер смеется.
Останавливаюсь и прислушиваюсь. Бледный Блупер снова разражается смехом.
Хряки на периметре услышали Блупера и напряглись. Слышны крики и суетный шум. Через десять секунд осветительные ракеты начнут вспыхивать надо всей этой ЗБД.
Что-то подсказывает мне, что скоро кто-нибудь начнет с увлечением рассматривать меня через прицел.
Бледный Блупер заводит разговор, но я не могу разобрать его слов, и надеюсь, что и хряки на передке его не слышат, потому что Бледный Блупер чертовски точно оценивает ситуацию, и будем его слушать - спятим все на хер.
По-звериному напрягая уши, я крадусь туда, где Бледный Блупер. Мои уши выцепляют все точки, откуда доносятся звуки.
Бэм! Граната из M79 вздымает кусок палубы прямо передо мной, обсыпая меня грязью и осколками.
Черные тени танцуют и обращаются в чудищ, а другие тени, еще больше и чернее, пожирают их.
Кто-то вопит мне в ухо: "РАКЕТ! РАКЕТ! БОЛЬШЕ СВЕТА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!"
* * *

В морской пехоте миноискатель - это когда закрываешь глаза, вытягиваешь ногу и щупаешь землю вокруг. Проверяю землю пальцами ног - нет ли мин, а в мозговом плановом отделе, где мои боевые тактические задумки реализуются точно по плану, разворачиваются фантазии.
Моя бредятина о том, как я мог бы стать героем, начинает раскручиваться в голове как фильм:
... Я веду крутой базар с Бледным Блупером, мы спорим, и такие интересные вещи я говорю, что Бледный Блупер меня слушает, и такой я умный, что постоянно ставлю Бледного Блуперав тупик по сложным философским вопросам. И получается так, что Бледный Блупер настолько исполняется решимости одолеть меня в этом споре, что даже не замечает, что солнце уже взошло.
С безоблачного синего неба соскальзывают четыре штурмовика в камуфляжной раскраске, "Фантомы" F-4 из дежурного авиакрыла Первой дивизии морской пехоты, тактическая поддержка с воздуха, летят низко и шумно, боезапас на месте, к бою готов, топлива в обрез. В своей бредятине я наговариваю волшебную секретную формулу из цифр в полевую рацию Бруклинского Пацана. Я говорю: "Наводи по дыму от меня и расходуй все, что осталось".
Языки пламени вырываются из-под хвостов нафантазированных мною "Фантомов", когда они включают форсаж и с переворотом отваливают, закладывая грациозные виражи. Пилоты-морпехи исполняют номер самолетного балета и с ревом налетают, предоставляя Бледному Блуперу возможность прочувствовать единственно реальную разновидность американского искусства - хирургический удар с воздуха.
Нафантазированные мной серебристые контейнеры с напалмом и нафантазированные черные бомбы вываливаются из самолета. Ад в очень мелкой расфасовке. Контейнеры с напалмом валятся вниз по два за раз, кувыркаясь, плывя и сверкая в солнечном свете, а за ними - попарные иксы на черных точках - "Снейк-айзы" и "нейпы", напросился - получи.
Разверзлись небеса, и кусок солнца отрывается и сваливается на землю через пространство, лишенное воздуха, и вот уже этот кусок ударяется о землю и рассыпает священный золотой огонь по всей нейтральной полосе - безграничное зло обрушивается сверху, перекатываются сгустки пламени и бухают взрывы.
Охваченные бурлящим, неистовым оранжево-черным шаром, мы с Бледным Блупером умираем жуткой смертью, когда весь воздух с силой выкачивается из легких, и мы задыхаемся, и в следующее пламенное мгновенье наши тела сгорают до костей и дальше, и вот уже мы две безымянные хрустящие зверушки, и не выйти нам никогда из красно-черного кошмара наяву...
Но это так, бредится просто.
Вот мне чудится, что меня завалил кусок солнца, и мы с Бледным Блупером заполучаем отката за то, что сожгли Вьетнам заживо, и четыре пилота-морпеха передают на базу: "Ага, вас понял. Два на счет, поражены ударом с воздуха". И тут же мой замечательный радостный бред обрывается, и я моментально возвращаюсь в реальный мир. Темно, холодно, дождь идет.
Скорчился во тьме на корточках, с голой жопой на разбомбленном пепелище. Весь в грязи, еще и осколком царапнуло. И ноги все порезаны в говно.
Одинокий осветительный снаряд с шипением взлетает по крутой дуге из расположения отделения 81-мм минометов, лопается, вспыхивает и обрушивает вниз режущий глаза белый свет, которого хватило бы на целое футбольное поле.
Воздух, который я вдыхаю, превращается в рой пуль, и сердитые красные неоновые вспышки пытаются отыскать мои глаза. Я понимаю, что салага спал, проснулся, когда засмеялся Блупер, перепугался до такой степени, что стал готов палить в собственную тень, и взялся за 60-й, позабыв о том, что я приказал ему кинуть гранату или вызвать пушкарей, чтобы не выдать свою позицию.
Салага, рядовой Оуэнс, только что выстрелил во гневе, он больше не салага.
Я слышу шаги.
Горячая кувалда бьет по мне и сбивает с ног. Пытаюсь подняться. Рот моментально пересыхает, желудок сводит. Перехватывает дыхание. Меня ранило. Этот салага херов меня ранил, и я пытаюсь сказать ему: "Ну, попал ты в мою камеру для дрочева, милый". Но выходит из меня лишь кашель.
Я поднимаюсь на локте, одной рукой держу М79 и стреляю - блуп! - в широченную тьму салажьего невежества. Тишина - и участок, занимаемый салагой, в замедленном движении разлетается на куски. Еще через счет "раз" грохает осколочная граната.
Открывают огонь по всему периметру. Трассеры прощупывают тьму.
Я думаю: "Вот, наверное, и смерть моя".
Холодные руки цапают меня за щиколотки. Я отпинываюсь. Пытаюсь пинками отделаться от этих рук, но слишком уж они сильны. Полевая рация у меня на спине цепляется за корень, и её стягивает прочь. Меня утаскивают в джунгли.
Изо всех сил пытаясь остаться в сознании, я пытаюсь вести крутой базар с Бледным Блупером. Я хочу заглянуть Бледному Блуперу в его чёрное костяное лицо.
Моя голова шлепается о камень, и M79 выпадает из рук.
* * *
И, пока разум опускается в глубины черно-красной реки, Бледный Блупер тащит мое тело в джунгли, чтобы похоронить меня заживо во вьетконговском туннеле, где я буду как зародыш, перемотанный проволокой, навечно втиснутый в сырую стену, не пропускающую звуков, на глубине в сотни футов под непроходимым тропическим лесом.
Ощущаю влажную, черную вонь джунглей, и обреченно думаю: "Вот и смерть моя, как все просто, и ничегошеньки в этом нет".
И вдруг - темнота - холодная, плотная, везде и повсюду.
Замечаю неровный свет. Но я-то - американский хряк, и я знаю, что видится мне неправильный свет, фосфоресцирующее мерцание, которое придают в джунглях земле разлагающиеся останки сдохшего здесь животного.
В мерцании неправильного света вижу, куда меня задело. Мое голое плечо похоже на кусок старого кожаного седла, над которым хорошо поработал псих с ледорубом. Кожа твердая, желто-коричневая, стянута донельзя. Посередине, в кругу дырочек от ледоруба - здоровенная дырка, бешено-красная и влажная.
Когда мне удается навести глаза на резкость, я вижу, что глубоко на дне некоторых из этих дырочек сидят твердые коричневые яйца. Плечо горячее, зудит. Сил больше нет терпеть. Я ожесточенно чешусь, вгоняя грязные ногти в нежное мясо, вскрывая сеть тоннелей, сооруженную под кожей вьетконговскими личинками.
Из дырочек лезут опарыши. Опарыши, белые как белок яйца, выползают из дырочек. Слепые червяки с блестящими коричневыми головками прогрызают ходы под тонкой желтой корочкой моей кожи. Опарыши выползают из-под кожи через проделанные ими тоннели. Опарыши толпой прут из дырочек, сотнями, бешено вертясь и извиваясь.
В джунглях становится сначала светлее и светлее, потом ярче и ярче, и вот уже они залиты светом, как ночной карнавал. Каждый ствол, каждое растение, каждая обвешанная листьями лиана начинает испускать странный желто-зеленый фосфоресцирующий свет.
Слоновья трава и ползучие растения, каждый листок и узловатый корень, и даже тройной покров джунглей из переплетенных ветвей испускают свет. Повсюду вокруг меня - живые тропические растения с их совершенной дивной зеленью, и я погружен в теплый зеленый свет ослепительной яркости, и везде, куда бы я ни взглянул, я вижу тропические лианы и древние деревья, глубоко внутри которых мерцает свет, и я сдаюсь чарующему колдовству этой вселенной зеленого света, и Бледный Блупер затаскивает меня все глубже и глубже в широко раскинутый прекрасный лес из столбов зеленого неонового бамбука.
Бледный Блупер смеется.
Я смеюсь в ответ.
Примечания:


[1] "Damn the torpedos! Full speed ahead!" - знаменитые слова командующего эскадрой кораблей северян Д. Фэррагата, произнесенные 5 августа 1864 г. во время битвы в заливе Мобил. В то время словом "торпеда" называли подводные мины.


[2] "I haven't yet begun to fight!" - знаменитые слова "отца американского флота" Джона Пола Джонса, произнесенные им во время многочасового боя с английским кораблем.


[3] Знаменитая фраза члена законодательного собрания Вирджинии П. Генри, сказанная в заключение речи против британского правления в колониях.


[4] "Don't tread on me" - лозунг, написанный под изображением змеи на предположительно первом флаге морской пехоты. На заре существования морской пехоты США эти слова писались также на барабанах.


[3] Maggie's Drawers - стрельба "в молоко".


[4] Прозвище героя популярного американского телесериала "Leave It to Beaver" - Theodore "Beaver" Cleaver. Кроме того, имеется разговорное значение: гипертрофированный фаллос.


[5] Зажигательная граната, неформальное название происходит от первых букв "White Phosphorus".


[6] Conex box - металлический ящик, использовался для перевозки грузов.


[7] Прозвище г. Детройта, шт. Мичиган, центра автомобильной промышленности США.


[8] Имя героя сериала "Leave It to Beaver" - Edward Clark Haskell, подлиза и пакостник.


[9] Прозвище героя сериала "Leave It to Beaver" - Clarence "Lumpy" Rutherford, трус и обжора.


[10] "6" после наименования подразделения - его командир.


[11] Самокрутка с марихуаной.



далее: ПУТЕШЕСТВИЕ С ЧАРЛИ >>

Густав Гасфорд. Старики и Бледный Блупер
   ПУТЕШЕСТВИЕ С ЧАРЛИ


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация